Блейк Крауч 
Темная материя

Город в Нигде – 

Издательский текст http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=22560122
«Темная материя»: Издательство «Э»; М.; 2017
ISBN 978-5-699-93644-1
Аннотация

Джейсон Дессен, выдающийся физик, некогда отказался от блестящей научной карьеры и стал обычным преподавателем в колледже. Теперь все его внимание отдано семье – любимым жене и сыну. Они для Джейсона важнее всего. И вдруг – это нелепое похищение… Неизвестный в маске напал на Дессена на улице, под дулом револьвера усадил его в машину, отвез к заброшенному зданию и ввел ему в вену непонятный препарат. Джейсон потерял сознание. А очнувшись, обнаружил себя окруженным массой людей; все они обращались к нему как к старому другу и наперебой поздравляли его с возвращением – и с тем, что его открытие наконец-то сработало. Вот только Дессен не знал никого из этих людей. И уж тем более не ведал, что за открытие совершил…

Блейк Крауч
Темная материя

© Перевод на русский язык, С.Н. Самуйлов, 2016
© Издание на русском языке, оформление ООО «Издательство Э», 2017

* * *

Для тех, кто хочет знать, какой могла быть жизнь в конце непройденной дороги 

Что быть могло и что случилось,
Все сводится к извечному концу.
В памяти эхо шагов
По коридору, в который мы не свернули,
К двери, которую мы не открыли.
Т.С. Элиот «Бернт Нортон» 

Глава 1

Люблю четверговые вечера.
Есть в них что-то вневременное.
Такая у нас традиция – семейный вечер, только мы втроем.
Мой сын Чарли сидит за столом, рисует что-то в альбоме. Ему почти пятнадцать. Вырос за лето на два дюйма и уже почти догнал меня.
Я отворачиваюсь от лука, который режу на разделочной доске.
– Можно посмотреть?
Сын поднимает альбом, показывает горный хребет – нечто инопланетное.
– Мне нравится, – говорю я. – Просто так или…
– Домашнее задание. Завтра сдавать.
– Что ж, трудись, мистер В-Последнюю-Минуту.
Довольный и чуточку пьяный, я стою у себя на кухне и даже не подозреваю, что этот сегодняшний вечер – конец всего. Всего, что я знаю, всего, что люблю.
Никто не скажет, что скоро все изменится, что тебя лишат всего-всего. Никакой системы предупреждения о приближающейся опасности нет, как нет ни малейшего указания на то, что ты уже стоишь над пропастью. Может быть, именно поэтому трагедия так трагична. Дело не в том, что случается, а в том, как  это случается: удар настигает внезапно, когда ты совсем его не ждешь. Ни увернуться, ни собраться уже не успеваешь.
Светодиодные светильники отражаются на поверхности вина в бокале, и в глазах начинает пощипывать от лука. На старенькой вертушке в кабинете крутится пластинка Телониуса Монка. Аналоговые записи можно слушать бесконечно – в них есть некая сочность звучания, особенно эти щелчки между треками. В кабинете у меня груды редких виниловых дисков, и я постоянно говорю себе, что однажды возьмусь за них и приведу все в порядок.
Моя жена Дэниела сидит на «кухонном островке». В одной руке у нее почти пустой бокал, в другой – телефон. Почувствовав мой взгляд, она улыбается и, не отрывая глаз от экрана, говорит:
– Знаю, знаю. Я нарушаю главное правило семейного вечера.
– Что-то важное? – спрашиваю я.
Дэниела смотрит на меня темными испанскими глазами.
– Ничего.
Я подхожу к ней, мягко забираю телефон и кладу его на столешницу.
– Могла бы приготовить пасту.
– Предпочитаю смотреть, как готовишь ты.
– Вот как? Тебя это заводит, да? – понизив голос, спрашиваю я.
– Не-а. Мне просто больше нравится выпивать и бездельничать.
Ее дыхание отдает сладким запахом вина. На губах она держит улыбку, с архитектурной точки зрения совершенно невозможную. Улыбку, которая до сих пор действует на меня убийственно.
Я допиваю последние капли.
– Откроем еще бутылочку?
– Было бы глупо не открыть.
Пока я вожусь с пробкой, Дэниела забирает свой телефон и показывает мне дисплей.
– Читала в «Чикаго мэгэзин» рецензию на шоу Марши Альтман.
– И как? Благожелательная?
– Да. Практически любовное письмо.
– Она молодец.
– Я всегда думала…
Супруга обрывает предложение, не доведя его до конца, но я знаю, куда ее потянуло. Пятнадцать лет назад, еще до знакомства со мной, Дэниела делала первые шаги и подавала надежды на артистической сцене Чикаго. У нее была студия в Бактауне, она показывала свои работы в полудюжине галерей и готовилась к сольной выставке в Нью-Йорке.
Потом вмешалась жизнь. Я. Чарли. Тяжелая послеродовая депрессия.
Крушение планов.
Сейчас Дэниела дает частные уроки живописи школьникам.
– Не то чтобы я не рада за нее. То есть да, она умница, талант, и она все это заслужила.
– Послушай, – говорю я, – если тебе станет лучше, Райан Холдер только что получил премию Павиа.
– А что это такое?
– Междисциплинарная награда, которую дают за высокие достижения в биологических и физических науках. Райана отметили за работы в области нейробиологии.
– Премия большая?
– Миллион долларов. Признание. Широкие возможности для получения грантов.
– Повышение по службе?
– Истинная ценность награды именно в этом. Он пригласил меня сегодня отметить это дело неформальным образом в узком кругу, но я отказался.
– Почему?
– Потому что сегодня наш вечер.
– Тебе надо сходить.
– Не пойду.
Дэниела поднимает свой пустой бокал.
– То есть ты хочешь сказать, что у нас с тобой есть веская причина напиться?
Я целую ее и щедро наливаю нам обоим из только что открытой бутылки.
– Эту премию мог бы получить ты, – говорит Дэниела.
– А ты могла бы владеть художественной сценой этого города.
– Зато у нас есть это. – Жена делает широкий жест, включающий в себя обширное пространство нашего городского особняка; его я купил еще до встречи с ней на деньги, полученные по наследству. – И это… – Она кивает в сторону Чарли, который полностью поглощен работой. Своей сосредоточенностью наш сын напоминает Дэниелу, когда та с головой уходит в живопись.
Странная это штука – быть родителем подростка. Одно дело – растить ребенка, и совсем другое, когда за умным советом обращается человек, стоящий на пороге взрослости. У меня такое чувство, что дать-то особо и нечего. Подозреваю, есть отцы, которые видят мир в определенном ракурсе, четко и ясно, и они всегда знают, что говорить сыновьям и дочерям. Но я не из их числа. Чем старше становится мой ребенок, тем меньше я понимаю. Я люблю сына. Он для меня – все. И при этом мне трудно избавиться от чувства, что я каким-то образом подвожу его. Отправляю в суровый и жестокий мир всего лишь с крохами моих довольно неопределенных убеждений.
Я подхожу к шкафчику возле раковины, открываю его и начинаю искать коробку с феттуччине.
Дэниела поворачивается к Чарли:
– Твой папа мог бы получить Нобелевскую премию.
Я смеюсь.
– Это, пожалуй, преувеличение.
– Чарли, не верь, – возражает жена. – Он – гений.
– Ты милая, – говорю я. – И немножко пьяная.
– Ты сам знаешь, что это правда. Наука шагнула не так далеко вперед, потому что ты любишь свою семью.
Я только улыбаюсь. Когда Дэниела выпивает, случаются три вещи: у нее начинает проскакивать родной акцент, она становится агрессивно доброй и у нее появляется склонность к преувеличению.
– Твой отец сказал мне однажды ночью – никогда этого не забуду! – что чисто научное исследование требует полного самоотречения. Он сказал… – На какое-то мгновение – и к моему удивлению – эмоции у супруги берут верх. Глаза ее затуманиваются, и она качает головой, что делает всегда перед тем, как расплакаться. Но в последний момент Дэниела все же справляется с собой и продолжает: – Он сказал: «На смертном одре хочу вспоминать тебя, а не холодную, стерильную лабораторию».
Бросаю взгляд на Чарли и вижу, как тот, не отрываясь от работы, закатывает глаза. Наверное, смущен разыгрывающейся на его глазах родительской мелодрамой. Я смотрю в шкафчик и жду. Подступивший к горлу комок рассасывается, и я, взяв пасту, закрываю дверцу.
Дэниела пьет вино.
Чарли рисует.
Трогательный момент проходит.
– Где у Райана вечеринка? – спрашивает жена.
– В «Виллидж тэп».
– Так это ж твой бар!
– И что?
Она подходит и забирает у меня коробку с пастой.
– Иди, выпей со старым колледжским приятелем. Скажи, что гордишься им. И выше голову! Передай мои поздравления.
– Твои поздравления я передавать не буду.
– Почему?
– Ты ему нравишься.
– Перестань!
– Так и есть. С тех самых пор, когда мы жили в одной комнате в общежитии. Помнишь последнюю рождественскую вечеринку? Он только и делал, что пытался заманить тебя под омелу.
Дэниела смеется.
– Когда вернешься, обед уже будет на столе.
– Значит, вернуться мне нужно через…
– Сорок пять минут.
– Что бы я без тебя делал?
Она целует меня.
– Давай даже не будем об этом думать.
Я беру ключи и бумажник с керамического блюда возле микроволновки и выхожу в столовую, задержав взгляд на тессерактовой люстре над обеденным столом. Дэниела подарила ее мне на десятую годовщину свадьбы. Самый лучший подарок.
У передней двери меня догоняет голос жены:
– Будешь возвращаться, возьми мороженое.
– Мятное с шоколадной крошкой! – добавляет Чарли.
Я поднимаю руку и выставляю большой палец.
Не оглядываюсь.
Не прощаюсь.
И мгновение уходит незамеченным.
Конец всего, что я знаю. Всего, что люблю.

* * *

Я прожил на Логан-сквер двадцать лет, и краше всего это место бывает в первую неделю октября. На память всегда приходит строчка из Ф. Скотта Фицджеральда: «Жизнь начинается заново с первой осенней свежестью».
Вечер выдался прохладный, небо ясное, и на нем прекрасно видна рассыпанная пригоршня звезд. В барах шумнее обычного, их заполнили разочарованные фанаты «Кабс».
Я ступаю на тротуар под мерцающей пестрой вывеской «ВИЛЛИДЖ ТЭП» и смотрю в открытую дверь корнер-бара, найти который можно в любом уважающем себя районе Чикаго. Этому бару случилось стать моей местной забегаловкой. К дому он самый близкий – всего-то пара кварталов.
Я прохожу сквозь сияние голубой неоновой вывески перед окном и переступаю порог. Пробиваясь через толпу, киваю Мэтту, хозяину и по совместительству бармену.
– Только что рассказал о тебе Дэниеле, – говорю я Райану Холдеру.
Он улыбается. Для преподавателя-лектора вид у него весьма изысканный и ухоженный – загорелый, в черной водолазке, растительность на лице тщательно подстрижена.
– Чертовски приятно тебя видеть. Тронут. Дорогая? – Холдер трогает голое плечо молодой женщины, сидящей на соседнем табурете. – Ты не уступишь место моему старому другу? На минутку?
Женщина послушно освобождает табурет, и я сажусь рядом с Райаном. Он подзывает бармена.
– Мы хотим самого дорогого, что есть в вашем заведении.
– Райан, не надо… это ни к чему, – пытаюсь я отказаться.
Друг хватает меня за руку.
– Сегодня пьем самое лучшее.
– Есть двадцатипятилетний «Макаллан», – говорит Мэтт.
– Двойной. На мой счет, – заказывает Холдер.
Бармен уходит, и Райан тычет мне кулаком в плечо. Сильно.
За ученого его с первого взгляда и не примешь. В студенческие годы он играл в лакросс, о чем до сих пор напоминают его широкие плечи и легкость движений прирожденного атлета.
– Как Чарли и милая Дэниела?
– Отлично.
– Надо было взять Дэниелу с собой. Я не видел ее с прошлого Рождества.
– Просила передать тебе поздравления.
– У тебя чудесная жена, но это не такая уж новость.
– Каковы шансы, что и ты в ближайшее время остепенишься?
– Почти никаких. Холостяцкая жизнь с ее немалыми преимуществами меня вполне устраивает. А ты по-прежнему преподаешь в Лейкмонт-колледж?
– Да.
– Приличное заведение. Базовый курс физики?
– Точно.
– Значит, преподаешь…
– Квантовую механику. В основном вводную часть. Ничего жутко сексуального.
Мэтт возвращается с нашими напитками. Райан берет у него стаканы и ставит мой передо мной.
– Так ты сегодня празднуешь… – начинаю я.
– Экспромт. Несколько аспирантов организовали. Больше всего им хочется напоить меня и учинить суд.
– У тебя удачный год. Я еще помню, как ты чуть не засыпался на дифференциальных уравнениях.
– И спас меня ты. Не в первый и не в последний раз.
На мгновение под уверенностью и глянцем проглядывает бестолковый студент-весельчак, с которым я полтора года делил отвратительную комнату в общежитии.
– Павиа тебе дали за…
– Идентификацию префронтального кортекса как генератора сознания.
– Точно. Конечно. Я же сам в газете читал.
– И что думаешь?
– Блеск.
Похвала ему определенно по вкусу.
– Сказать по правде, Джейсон, – говорю это без лишней скромности, – я всегда думал, что прорывную работу опубликуешь ты, – признается мой друг.
– Правда?
Холдер изучающе смотрит на меня поверх черной пластиковой оправы очков.
– Конечно. Ты умнее меня. Это все знали.
Отпиваю виски и стараюсь не показать, насколько он хорош.
– Хочу спросить… Ты сейчас кем себя считаешь – ученым-исследователем или преподавателем?
– Я…
– Потому что я, прежде всего и главным образом, считаю себя человеком, ищущим ответы на фундаментальные вопросы. Если люди, которые меня окружают… – Райан кивает в сторону прибывающих студентов, – достаточно умны, чтобы поглощать знания всего лишь за счет близости ко мне… что ж, отлично. Но передача знаний сама по себе меня не интересует. Значение имеет только наука. Исследование.
Я отмечаю в его голосе нотку раздражения или злости, и она крепнет, словно он накручивает себя, готовясь к чему-то.
– Так ты расстраиваешься из-за меня, а, Райан? – Я пытаюсь обратить все в шутку. – Тебя послушать, получается, что я едва ли не подвел тебя.
– Послушай, я преподавал в МТИ, в Гарварде, в Университете Джонса Хопкинса – в лучших учебных заведениях на планете. Я знаю самых больших умников по этой части, и ты, Джейсон, перевернул бы мир, если б выбрал нужную дорогу. Если б держался меня. Но вместо этого ты преподаешь базовый курс физики будущим врачам и юристам-патентоведам.
– Не всем же быть мегазвездами вроде тебя, Райан.
– Если б ты сам не поднял руки…
Допиваю виски.
– Ладно, рад, что заглянул. – Я слезаю с табурета.
– Не надо так, Джейсон. Я же в плане комплимента.
– Горжусь тобой, приятель. Серьезно.
– Джейсон…
– Спасибо за выпивку.
Выйдя из бара, иду по тротуару, и чем дальше от Райана, тем сильнее разгорается во мне злость. И я даже не уверен, на кого злюсь.
Горит лицо.
По спине течет пот.
Бездумно, вопреки запрещающему сигналу на пешеходном переходе, ступаю на проезжую часть – и тут же слышу скрип тормозов и визг трущейся о мостовую резины.
Я оборачиваюсь и с удивлением вижу несущееся прямо на меня желтое такси. За приближающимся ветровым стеклом лицо таксиста – усатое, в глазах паника, – напрягшегося в ожидании столкновения.
В следующий момент мои руки уже лежат на теплой желтой крышке капота, и шофер, высунувшись из окна, орет:
– Куда лезешь, придурок?! Жить надоело? Башку из задницы вытащи!
Позади такси уже сигналят остановившиеся машины.
Я отступаю на тротуар, и движение возобновляется.
Водители трех автомобилей столь любезны, что нарочно сбрасывают газ – показать мне средний палец.

* * *

Магазин здорового питания «Хоул фудс» пахнет, как та девушка-хиппи, с которой я встречался до Дэниелы, – свежей зеленью, молотым кофе и эфирными маслами.
Испуг рассеял кайф до стадии отупения, и я просматриваю витрины-холодильники в затуманенном, летаргическом и сонном, состоянии.
На улице, когда я выхожу из супермаркета, похолодало. Зябкий ветер с озера напоминает о скорой, уже ждущей где-то за углом зиме.
Теперь в холщовой сумке у меня мороженое, и маршрут для возвращения домой я выбираю другой. Он на шесть кварталов длиннее, но потеря во времени компенсируется уединением, а мне после разговора с Райаном и стычки с таксистом требуется перезагрузка.
Прохожу мимо стройки (вечером она выглядит заброшенной), а чуть позже – мимо спортплощадки начальной школы, в которую ходил мой сын. Металлическая «горка» поблескивает в свете уличного фонаря, покачиваются под ветром качели…
Есть в этих осенних вечерах некая энергия, пробуждающая внутри меня что-то природное. Что-то давнее, из детства, прошедшего в Западной Айове. Футбольные матчи в средней школе, стадион, игроки в лучах прожекторов. Запах созревающих яблок и кисловатая пивная вонь студенческих попоек в кукурузных полях. Ветер в лицо, красная пыль кружится в свете задних фонарей – я еду в кузове старенького пикапа по проселочной дороге, и вся жизнь расстилается впереди широкой, бесконечной лентой.
Вот это и прекрасно в юности.
Пронизывающая все невесомость. Судьбоносные выборы не сделаны, дороги не выбраны, и развилка впереди предлагает чистый, ничем не ограниченный потенциал.
Мне нравится моя жизнь, но я уже не помню, когда ощущал в себе эту легкость. Разве что нечто отдаленно похожее, в такие вот осенние вечера.
Холодок начинает прочищать голову.
Хорошо, что до дома уже недалеко. А не растопить ли газовый камин? Мы никогда не делали это до Хеллоуина, но сегодня так непривычно холодно, что, пройдя около мили на таком ветру, мне хочется только одного: сидеть у камина в компании Дэниелы и Чарли с бокалом вина.
Улица пересекает линию метро.
Я прохожу под ржавеющей металлической эстакадой.
В моем представлении метрополитен – по-нашему Эл – персонифицирует город даже в еще большей степени, чем знаменитый профиль с небоскребами. Эта часть маршрута – моя любимая, потому что она самая темная и тихая.
И сейчас здесь…
Ни поездов.
Ни огней в обоих направлениях.
Ни шума пивных.
Ничего, кроме далекого рева реактивного лайнера, приближающегося к аэропорту О’Хара.
Подожди-ка…
Что-то есть, что-то приближается… шаги по тротуару.
Я оглядываюсь.
Тень бросается ко мне, расстояние между нами сокращается быстрее, чем я успеваю понять, что происходит.
Первое, что я вижу, – лицо.
Белое, как у призрака.
Высокие, выгнутые, с опущенными концами брови.
Красные, поджатые губы – слишком тонкие, слишком идеальные.
И жуткие глаза – большие и черные, как смоль, без зрачков и радужек.
Второе, что я вижу, – дуло то ли пистолета, то ли револьвера в четырех дюймах от моего носа.
– Повернись, – произносит низкий, скрежещущий голос за маской гейши.
Ошеломленный происходящим, я реагирую не сразу.
За что получаю рукояткой оружия в лицо.
И поворачиваюсь.
Сказать, что бумажник лежит в левом переднем кармане, я не успеваю.
– Твои деньги мне не нужны, – говорит он. – Иди.
Я делаю шаг… другой…
– Быстрее.
Иду быстрее.
– Что вам надо?
– Рот закрой.
Над нами проносится с шумом поезд. Мы выходим из темноты под эстакадой. Сердце рвется из груди. Я осматриваюсь – внимательно, с любопытством и с внезапно проснувшимся интересом к деталям. На другой стороне улицы – огороженный жилой комплекс. По эту сторону – квартал с несколькими заведениями, закрывающимися в пять. Поезд с ревом проносится вверху, над нами, и мы выныриваем из темноты.
Салон красоты.
Юридическая консультация.
Мастерская по ремонту бытовой техники.
Косметический салон.
Шиномонтаж.
На улице – ни души. Район словно вымер, превратился в город-призрак.
– Видишь тот внедорожник? – спрашивает незнакомец. Впереди, у тротуара, припаркован черный «Линкольн Навигатор». Чирикает сигнализация. – Садись за руль.
– Что бы вы ни думали…
– Иначе сдохнешь прямо здесь, на тротуаре… от потери крови.
Я открываю дверцу с левой стороны и сажусь за руль.
– Моя сумка с продуктами…
– Возьми. – Мужчина садится сзади. – Заводи.
Я закрываю дверцу и ставлю пакет из супермаркета на пол между передними сиденьями. В машине так тихо, что слышно, как колотится пульс – быстрое треньканье о барабанную перепонку.
– Чего ждешь? – спрашивает незнакомец.
Нажимаю кнопку запуска двигателя.
– Включи навигацию.
Включаю.
– Выбери предыдущие пункты назначения.
Автомобиля со встроенным GPS-навигатором у меня никогда не было, так что нужный символ на тачскрине нахожу не сразу.
Появляются три локации.
Одна – мой домашний адрес. Другая – университет, где я работаю.
– Вы за мной следили? – спрашиваю я.
– Выбери Пуласки-драйв.
Выбираю 1400 Пуласки-драйв, Иллинойс 60616, не имея ни малейшего представления, что это и где. Женский голос из навигатора предлагает повернуть, когда это будет возможно, на сто восемьдесят градусов и проехать восемь десятых мили.
Я переключаю передачу и сворачиваю в темную улицу.
– Пристегнись, – говорит незнакомец у меня за спиной.
Накидываю ремень безопасности. Он делает то же самое.
– Для полной ясности, Джейсон. Если попытаешься сделать что-то, помимо четкого следования инструкциям, выстрелю через сиденье. Понятно объясняю?
– Да.
Я еду по своему району, думая о том, что, может быть, вижу его в последний раз.
Красный свет на перекрестке останавливает меня перед корнер-баром. Через тонированное стекло справа вижу, что дверь еще открыта, и мельком замечаю Мэтта. Райан восседает на табурете, повернувшись спиной к бару, и, возя локтями по стойке, разглагольствует перед своими аспирантами. Может быть, даже развлекает их пугающей историей о своем старом приятеле-неудачнике. Я хочу окликнуть его, дать понять, что у меня неприятности, что мне нужна…
– Зеленый, Джейсон.
Я проезжаю перекресток.
GPS-навигатор показывает, что нужно ехать на восток через Логан-сквер к автостраде имени Кеннеди. Там бесстрастный женский голос выдает очередную инструкцию: «Поверните вправо через сто футов и продолжайте движение – девятнадцать и ноль восемь мили ».
Машин в южном направлении идет немного, и я разгоняюсь до семидесяти миль в час и держусь на этой скорости. Ладони на обтянутом кожей руле начинают потеть, а в голове бьется один и тот же вопрос: неужели я умру сегодня?
Наверное, если мне суждено выжить, это новое откровение останется со мной до самого конца: мы уходим из жизни так же, как и приходим в нее, – в полном одиночестве. Мне страшно, и ни Дэниела, ни Чарли, ни кто-то другой не могут помочь именно тогда, когда я нуждаюсь в них больше всего. Они даже не знают, что со мной.
Автострада огибает деловой центр города с запада. Уиллис-тауэр и стайка небоскребов поменьше тепло светятся на фоне ночи.
Прорывая панику и страх, мозг пытается решить загадку, найти ответ на главный вопрос: что происходит?
В навигаторе мой адрес. Значит, это не случайная встреча. Незнакомец следил за мной. Он знает меня. Вывод – происходящее сегодня есть результат некоего моего действия.
Но какого?
Я не богат.
Моя жизнь не имеет никакой ценности ни для кого, кроме меня самого и моих близких.
Меня не арестовывали. Я не совершил никакого преступления.
Не спал с чужой женой.
Конечно, и мне случалось показывать средний палец олухам на дороге, но это же Чикаго!
Последняя и единственная ссора с применением физической силы случилась в шестом классе, когда я ударил в нос одноклассника, пролившего молоко на мою рубашку.
Я никого всерьез не обидел, никому не сделал ничего плохого. По крайней мере, ничего такого, что могло бы закончиться вот этим: я за рулем чужого «Линкольна Навигатора», и в затылок мне дышит холодная сталь.
Я – физик-атомщик и профессор в небольшом колледже.
К студентам, даже худшим из них, я отношусь с уважением. Те, что заваливали курс, заваливали его потому, что им прежде всего было наплевать на учебу, и уж конечно, никто из них не мог обвинить меня в том, что я сломал им жизнь. Сдать экзамены я помогаю, как только могу.
В боковом зеркале удаляется, отступает все дальше и дальше профиль города, знакомый и уютный кусочек береговой линии.
– Я сделал вам что-то в прошлом? Или кому-то, на кого вы работаете? Просто не могу понять, чего вы хотите от…
– Чем больше болтаешь, тем хуже тебе будет.
И вот тут я впервые замечаю, что в голосе моего похитителя есть что-то знакомое. Не могу определить точно, где и когда, но мы определенно встречались.
В кармане вибрирует телефон – пришла эсэмэска.
Потом другая.
И еще одна.
Забрать телефон этот тип забыл.
Смотрю на часы – 21:05.
Я вышел из дома чуть больше часа назад. эсэмэски, конечно, от Дэниелы, она хочет знать, что случилось. Опаздываю на пятнадцать минут, и это много, потому что я никогда не опаздываю. Смотрю в зеркало заднего вида, но в салоне слишком темно, и мне видна только мертвенно-бледная маска. Решаю рискнуть. Убираю с руля левую руку. Опускаю ее на колено. Считаю до десяти.
Незнакомец ничего не говорит.
Снова кладу руку на руль.
Тишину нарушает компьютеризованный голос: «Поверните вправо на Восемьдесят седьмую улицу, съезд через четыре ноль три мили ». Я опять опускаю левую руку. Но теперь залезаю в карман слаксов. Телефон лежит глубоко. Мне удается дотянуться до него средним и указательным пальцами и кое-как зажать между ними. Я тащу его миллиметр за миллиметром, и резиновый корпус цепляется за складки ткани. Кончики пальцев снова ощущают вибрацию – входящий звонок. Вытащив наконец телефон, я оставляю его на колене – экраном вверх, – а руку снова кладу на руль.
Голос из навигатора сообщает о расстоянии до приближающегося поворота. Я бросаю взгляд на телефон и вижу пропущенный звонок от «Дэни» и три текстовых сообщения:

«ДЭНИ 2 мин. назад
Обед на столе»

«ДЭНИ 2 мин. назад
Быстрее приходи – мы УМИРАЕМ ОТ ГОЛОДА!»

«ДЭНИ 1 мин. назад
Заблудился?:)»

Снова перевожу взгляд на дорогу. Видно ли сзади мерцание экрана?
Дисплей гаснет.
Снова опускаю руку, нажимаю кнопку «ВКЛ/ВЫКЛ » и очищаю экран. Ввожу четырехзначный пароль и нажимаю зеленую иконку «Сообщения». Дэниела у меня в самом начале списка, но как только я нажимаю кнопку, похититель сзади ерзает. Я хватаюсь за руль обеими руками.
Поворот на Восемьдесят седьмую улицу, съезд через одну и девять десятых мили. Скринсейвер отключается автоматически, экран снова темнеет.
Вот же дерьмо!
Опять опускаю руку. Опять ввожу пароль. И, неуклюже тыча в кнопки указательным пальцем, начинаю набирать самый важный в жизни текст. На каждое слово тратится две, а то и три попытки. Автокорректор творит черт знает что.
В затылок упирается сталь.
От неожиданности выворачиваю на скоростную полосу.
– Ты что делаешь, Джейсон?
Кручу руль одной рукой, возвращаюсь на прежнюю полосу. Другой тянусь к телефону и нажимаю кнопку «отправить».
Похититель бросается вперед, между передних кресел. Рука в перчатке проскальзывает к коленям, хватает телефон.
– «Поворот на Восемьдесят седьмую улицу, съезд через пятьсот футов ».
– Твой пароль, Джейсон? Назови мне его, – требует похититель. Я молчу. – Подожди-ка, дай угадать. Месяц и год рождения, только в обратном порядке, так? Попробуем… три-семь-два-один. Ну вот, так оно и есть!
Смотрю в зеркало – телефон включается, освещая маску. Незнакомец читает текст, отправить который он мне помешал:
– «Один-четыре-ноль-ноль Пуласки позвони девять-один…» Какой плохой мальчик!
Я спускаюсь на автостраду по съезду.
– «Поверните влево на Восемьдесят седьмую улицу и продолжайте движение на восток – три и ноль восемь мили» , – говорит навигатор.
Мы въезжаем в Южный Чикаго через район, делать в котором нам совершенно нечего.
Минуем выстроившиеся рядами производственные здания.
Жилые новостройки.
Пустые площадки с ржавеющими качелями и баскетбольными щитами без корзин.
Витрины магазинов прячутся на ночь за решетками.
Повсюду надписи и рисунки, метки той или иной банды.
– Так ты как ее называешь, Дэни или Дэниела? – спрашивает похититель.
К горлу подступает комок.
Внутри закипают ярость, страх и беспомощность.
– Джейсон, я задал вопрос.
– Пошел к черту.
Мужчина наклоняется, его шепот обжигает мне ухо:
– Не надо мне грубить. А то ведь сделаю так больно, как тебе в жизни не было. Ну, как ты ее называешь?
– Дэниела, – говорю я, скрипнув зубами.
– Не Дэни? На телефоне она под этим именем значится.
Может, дать газу и на полной скорости руль вправо…
– Редко, – говорю я. – Ей оно не нравится.
– Что в пакете?
– Зачем тебе знать, как я ее называю?
– Что в пакете?
– Мороженое.
– Семейный вечер, да?
– Да.
Смотрю в зеркало – он тычет пальцами в кнопки.
– Что ты пишешь?
Не отвечает.
Выезжаем из гетто и едем через ничейную землю, которая и на Чикаго-то не похожа. Город – просто светлое пятно на далеком горизонте. Дома здесь разваливаются, света в окнах нет. Все брошено. Никаких признаков жизни.
Проезжаем через реку. Впереди озеро Мичиган – его черная гладь смотрится достойным завершением этой урбанистической пустоши.
Впечатление такое, будто здесь заканчивается мир.
Мой мир, возможно, тоже.
– «Поверните вправо и поезжайте на юг по Пуласки-драйв – ноль пять мили до места назначения» .
– Ха, у тебя проблемы с хозяйкой, – ухмыляется похититель. – Я сжимаю руль. – С кем это ты сегодня угощался виски, а, Джейсон? Снаружи было не разобрать.
Как же здесь темно, в этом пограничье между Чикаго и Индианой!
Проезжаем мимо развалин железнодорожных депо и заводов.
– Джейсон!
– Его зовут Райан Холдер. Он…
– Вы жили в одной комнате в общежитии.
– Откуда ты знаешь?
– Вы близко общаетесь? Я не вижу его в твоих контактах.
– Не особенно. Как ты…
– Я знаю о тебе почти все. Твоя жизнь – в некотором смысле моя специальность.
– Кто ты?
– «До пункта назначения пятьсот футов» .
– Кто ты?
Незнакомец не отвечает, но и я уже не жду ответа – внимание привлекает все более глухой пейзаж.
Полотно плывет в свете фар «Линкольна».
Позади – пусто.
Впереди – пусто.
Слева – озеро, справа – заброшенные здания складов.
– «Вы прибыли к месту назначения». 
Я останавливаю навигатор посередине дороги.
– Вход впереди и налево, – говорит похититель.
Лучи фар упираются в высокое, футов двенадцать, ограждение, увенчанное тиарой из ржавой колючей проволоки. Ворота приоткрыты. Соединявшая створки цепь валяется неподалеку, в придорожной траве.
– Давай, толкни их бампером.
Ворота открываются с протяжным скрипом, проникающим даже в почти звуконепроницаемый салон внедорожника. В конусах света видны остатки дороги и покрытие, потрескавшееся и покоробившееся за годы суровых чикагских зим.
Включаю дальние фары.
Свет скользит по парковочной площадке. Фонари валяются на земле, как рассыпанные спички.
Дальше темнеет силуэт какого-то вытянутого строения.
Кирпичный фасад изъеденного временем здания сторожат по флангам громадные цилиндрические цистерны и пара высоченных, в сотню футов, нацеленных в небо дымовых труб.
– Что это за место? – спрашиваю я.
– Паркуйся и выключай.
Я останавливаю, выключаю двигатель.
Мертвая тишина.
– Что за место? – снова спрашиваю я.
– У тебя какие планы на пятницу?
– То есть?
Резкий удар в голову, и я падаю, оглушенный, лицом на руль. В какой-то момент мелькает мысль, что это все.
Но нет, он всего лишь ударил меня рукояткой оружия.
Трогаю голову над виском. Пальцы нащупывают что-то липкое – кровь.
– Завтра, – говорит он. – Что у тебя намечено на завтра?
Завтра. Какое завтра?
– Я… Тест по физике в группе тридцать три – шестнадцать.
– Что еще?
– Всё.
– Раздевайся. Снимай всю одежду.
Я смотрю в зеркало.
Какого черта? Зачем я нужен ему голый?
– Если ты хотел что-то сделать, надо было делать, пока у тебя была машина. Теперь ты мой. Раздевайся. И не заставляй меня повторять, иначе получишь еще. Наешься крови.
Я расстегиваю ремень.
Расстегиваю серую толстовку, вытягиваю руки из рукавов.
Остается последняя надежда. Он в маске, а значит, не хочет, чтобы я видел лицо. Если б планировал убить, его бы это не беспокоило. Он не опасался бы, что я смогу его опознать.
Ведь так?
Расстегиваю рубашку.
– Кроссовки тоже?
– Всё .
Разуваюсь. Стягиваю носки.
Снимаю слаксы и трусы.
Теперь вся моя одежда лежит кучкой на переднем сиденье.
Я чувствую себя совершенно беззащитным.
Нагота неуютна.
Постыдна.
Уж не попытается ли он изнасиловать меня? Не к этому ли все сведется?
Он кладет между сиденьями фонарик.
– Выходи из машины, Джейсон.
Я ловлю себя на том, что ощущаю салон «Линкольна» как своего рода спасательную шлюпку.
Пока я здесь, он меня не убьет.
Не захочет устраивать здесь бойню.
– Джейсон.
Дыхание сбивается, не хватает воздуха, в глазах темнеет.
– Я знаю, что ты думаешь, – говорит похититель. – И мне ничего не стоит разделаться с тобой в машине.
– Чушь, – выдавливаю я, задыхаясь от нехватки кислорода и чувствуя, что теряю сознание. – Ты не захочешь пачкать кровью салон.
Прихожу в себя – он подхватил меня под мышки и стаскивает с сиденья. Бросает на землю. Я сажусь, жду, пока прояснится в голове.
Вблизи озера всегда холоднее, и сегодня – не исключение. Ветер кусает обнаженное тело, уже покрывшееся гусиной кожей.
Тьма здесь такая, что звезд на небе впятеро больше, чем в городе.
Голова гудит. По щеке стекает свежая струйка крови. Но боли не чувствуется – организм закачал в кровь изрядную дозу адреналина.
Незнакомец бросает на землю один фонарик и направляет луч другого на рассыпающееся строение, которое я видел, когда проезжал ворота.
– После тебя.
Я подбираю фонарик. Поднимаюсь. Делаю шаг к зданию, наступая на мокрую газету. Обхожу смятые пивные банки, поблескивающие под лучом осколки стекла. Приближаясь к главному входу, я представляю эту заброшенную парковку в какую-то другую ночь. Начало зимы. Темно. Завесу падающего снега разрывают синие и красные вспышки. На развалинах толпятся детективы. Тут же разыскные собаки. Полицейские осматривают мой труп – голое, разложившееся тело. Патрульная машина перед моим городским домом на Логан-сквер. На часах два ночи, и Дэниела открывает дверь в ночном халате. Меня нет уже несколько недель, и в глубине души она понимает, что я уже не вернусь, и думает, что сжилась с этим страшным фактом, но, видя перед собой молодых полицейских с суровыми лицами, видя снежную пыль на их плечах и фуражках, которые они почтительно держат в руках, она чувствует, как внутри ломается что-то, остававшееся до сих пор целым. Колени слабеют, силы покидают ее, и она опускается на коврик перед дверью. За спиной у нее по скрипучим ступенькам спускается Чарли – у него усталые глаза и растрепанные волосы. «Это насчет папы?» – спрашивает он.
Мы приближаемся к зданию, и на темных кирпичах над входом проступает поблекшая надпись из двух слов. Все, что мне удается разобрать, это «…КАГО ЭЛЕКТРО…».
Похититель толкает меня в пустой проем.
Луч фонарика пробегает по вестибюлю.
Мебель рассыпалась, остались только металлические каркасы.
Старый кулер.
Остатки костра.
Порезанный спальный мешок.
Использованные презервативы на покрытом плесенью полу.
Мы входим в длинный коридор.
Тьма такая, что без фонарика и протянутую руку было бы не видно.
Я останавливаюсь – посветить вперед, – но луч теряется в темноте.
Под ногами покоробленный линолеум. Мусора здесь меньше, а звуков вообще никаких, только глухой и далекий стон ветра снаружи, за стенами.
Чувствую, что замерзаю.
Похититель тычет дулом в почку, подталкивает вперед.
Может быть, в какой-то момент я привлек внимание психопата, решившего узнать обо мне все, прежде чем убить? Я часто сталкиваюсь с незнакомыми людьми. Может быть, мы перекинулись парой фраз в кофейне возле кампуса. Или в метро. Или за пивом в моем корнер-баре.
Есть ли у него планы насчет Дэниелы и Чарли?
– Хочешь услышать, как я прошу пощады? – ломким голосом спрашиваю я. – Если да, я сделаю все, что пожелаешь.
Самое страшное то, что это правда. Я готов на любое унижение. Готов сделать что угодно с любым другим. Готов почти на все – только бы он отвез меня в мой квартал, чтобы вечер продолжился, как и предполагалось: я бы вернулся домой, к семье, и принес им обещанное мороженое.
– Если что? – спрашивает незнакомец. – Если я тебя отпущу?
– Да.
Эхо его смеха рикошетом скачет по коридору.
– Боюсь даже представить, на что ты готов, чтобы выбраться из этого…
– Из чего этого?
Но ответа нет.
Я падаю на колени.
Фонарик катится по полу.
– Пожалуйста. Не делай этого. – Мой собственный голос звучит незнакомо, и я сам едва его узнаю. – Ты ведь можешь просто уйти. Не знаю, зачем тебе это нужно, но подумай сам. Я…
– Джейсон.
– …люблю свою семью. Люблю жену. Люблю…
– Джейсон.
– …сына.
– Джейсон!
– Я сделаю все!
Меня трясет – от холода, от страха, – и я ничего не могу с этим поделать.
Он бьет меня ногой в живот. Воздух с шумом вылетает из легких, и я валюсь на спину. Он грохается на меня сверху, сует дуло между губ, проталкивает в рот, в самое горло. Вонь от несвежего масла и углеродного осадка такая, что меня выворачивает наизнанку.
Секунду-другую я держусь, но потом все же изрыгаю на пол выпитое за вечер вино и виски. Он убирает оружие. Кричит:
– Встать!
Хватает меня за руку, рывком поднимает на ноги. Тычет в лицо револьвером. Сует в руку фонарик.
Я вижу перед собой маску. Свет падает на оружие.
Впервые за все время у меня есть возможность увидеть его вблизи. Об огнестрельном оружии я знаю мало. Вижу только, что это револьвер – у него есть курок, барабан и дуло с жутким отверстием, из которого вполне может вылететь смерть. В свете фонарика головка пули отливает медным блеском. Не знаю почему, но в голове возникает такая картина: незнакомец в крохотной комнатке заряжает револьвер, готовясь сделать то, что уже сделано.
Я умру здесь. Может быть, прямо сейчас.
Каждая секунда может стать последней.
– Шевелись! – рычит он.
Я иду.
Доходим до перекрестка и сворачиваем в другой коридор, сводчатый, повыше и пошире. Слышу, как где-то капает вода – кап… кап… кап … Стены бетонные, на полу не линолеум, а сырой мох, который с каждым шагом становится все гуще.
Ко вкусу оружейного масла во рту примешивается кисловатый привкус желчи.
Лицо начинает коченеть от холода.
Тоненький голосок в голове настойчиво требует сделать что-нибудь, что-то предпринять, попытаться… Не уподобляться овечке, покорно следующей на бойню. Не облегчать ему его задачу.
Но мне страшно.
Так страшно, что я едва держусь на ногах.
И мысли разбегаются.
Теперь я понимаю, почему жертвы не сопротивляются. Напасть на похитителя с расчетом одолеть его, попытаться бежать – этого я даже представить себе не могу.
К тому же, как ни стыдно в этом признаться, другой голос обреченно шепчет, что лучше бы все поскорее кончилось, потому что мертвые ни страха, ни боли не чувствуют. Следует ли из этого, что я трус? Неужели это и есть та последняя истина, с которой мне суждено умереть?
Нет.
Я должен что-то сделать.
Из туннеля мы выходим на какую-то металлическую, холодящую голые подошвы поверхность. Я хватаюсь за ржавые железные перила, которыми обнесена платформа. Холод чувствуется здесь сильнее, ощущение открытого пространства острее.
И, словно разбуженная таймером, над озером Мичиган медленно ползет желтая луна. Ее свет льется через верхние окна просторного помещения и помогает осмотреться без фонарика.
У меня захватывает дух.
Мы стоим на вершине открытого лестничного колодца футов в пятьдесят глубиной. Впечатление такое, что перед тобой картина маслом – извечный свет падает на расставленные в ряд сонные генераторы внизу и решетку двутавровых балок вверху.
Тихо, словно в соборе.
– Спускаемся, – говорит похититель. – Осторожнее. Смотри под ноги.
Мы идем вниз.
За две ступеньки до второй сверху площадки я резко поворачиваюсь, намертво зажав в руке фонарик, бью, метя в голову, и… попадаю в пустоту. Сила инерции увлекает меня за собой… я теряю равновесие и падаю.
Грохаюсь на площадку. Фонарик вылетает из пальцев и исчезает в темноте. Секундой позже я слышу, как он взрывается внизу, упав с высоты в сорок футов.
Похититель смотрит на меня, слегка наклонив набок голову, и целится в лицо. Потом отводит курок и делает шаг вперед. Наступает коленом мне на грудь, прижимает к площадке, и я мычу от боли.
Дуло упирается в лоб.
– Должен признаться, я даже горжусь тобой за эту попытку. Так трогательно! Конечно, я просчитал тебя заранее, но, по крайней мере, ты пал, сражаясь.
Я вздрагиваю. Что-то жалит меня в шею.
– Не напрягайся, – говорит мужчина.
– Что ты ввел?
Раньше, чем он успевает ответить, что-то прорывает мой гемоэнцефалический барьер с неукротимой мощью летящей по трассе фуры. Я ощущаю одновременно невероятную тяжесть и необъяснимую легкость. Мир кружится и выворачивается наизнанку.
А потом все моментально проходит.
Другая игла впивается в ногу.
Я вскрикиваю, а похититель бросает оба шприца вниз.
– Идем.
– Что ты ввел?
– Вставай!
Цепляясь за поручень, поднимаюсь. Падение на площадку стоило разбитого в кровь колена. Рана на голове тоже кровоточит. Я грязный, я замерз, и зубы стучат так, что, кажется, вот-вот захрустят и раскрошатся.
Мы спускаемся, и хлипкая стальная конструкция дрожит под нашим весом. Вот и последняя ступенька. Идем вдоль старых генераторов.
Здесь, внизу, помещение выглядит совсем уж громадным. Наконец похититель останавливается и направляет свет на один из генераторов, возле которого стоит большая спортивная сумка.
– Новая одежда. Одевайся. Быстрее.
– Новая одежда? Я не…
– Тебе и не надо ничего понимать. Просто одевайся.
Сквозь тьму страха пробивается лучик надежды. Неужели все-таки пощадит? А иначе зачем заставлять меня одеваться? Неужели я все же выберусь из этой передряги живым?
– Кто ты?
– Поторопись. У тебя мало времени.
Я опускаюсь на корточки перед сумкой.
– Утрись сначала.
Я беру лежащее сверху полотенце, вытираю грязь с ног, кровь с колена и лица. Надеваю трусы-«боксеры», натягиваю джинсы. Размер мой. Эффект того, что он ввел в меня, начинает сказываться – пальцы теряют ловкость, и я неуклюже вожусь с пуговицами на клетчатой рубашке. Легко всовываю ноги в дорогие кожаные туфли без шнурков. Они подходят так же идеально, как и джинсы.
Мне уже не холодно. В груди как будто появился источник тепла, которое расходится от него к ногам и рукам.
– Куртку, – командует похититель.
Я достаю со дна сумки черную кожаную куртку, всовываю руки в рукава.
– Отлично. А теперь садись.
Я сажусь у чугунного основания генератора, махины размером с двигатель локомотива.
Незнакомец садится напротив, небрежно направив револьвер в мою сторону.
Лунный свет заполняет помещение, отражаясь от разбитых стекол в окнах и падая на мотки кабеля, машины, трубы и инструментальные панели с потрескавшимися ручками и индикаторами.
Техника другого века.
– Что дальше? – спрашиваю я.
– Ждем.
– Чего?
Похититель отмахивается от вопроса.
Какое-то странное спокойствие овладевает мной. Совершенно неуместное умиротворение.
– Ты привез меня сюда, чтобы убить? – спрашиваю я.
– Нет.
Мне покойно и уютно. Прислонившись к генератору, я как будто сливаюсь с ним.
– Но ты сделал так, что я поверил в это.
– По-другому не получалось.
– Не получалось что?
– Доставить тебя сюда.
– И зачем мы здесь?
Он качает головой и при этом тянется левой рукой под маску гейши и почесывает подбородок.
И снова какое-то странное ощущение. Как будто я одновременно смотрю фильм и участвую в нем.
Сонливость, сопротивляться которой я не в состоянии, тянет веки вниз.
Голова падает.
– Не сопротивляйся, – говорит похититель.
Но я сопротивляюсь. Как странно, что он так быстро изменился! Странно и тревожно. Его как будто подменили, и это несоответствие его теперешнего поведения и недавней жестокости должно настораживать. Успокаиваться нельзя, говорю я себе, но тело уже мурлычет колыбельную.
– Путь был долог, – словно исповедуясь, говорит он. – До сих пор не могу поверить, что сижу здесь и действительно смотрю на тебя. Разговариваю с тобой. Знаю, ты не понимаешь, но мне о многом хочется тебя расспросить.
– О чем?
– Каково оно – быть тобой?
– Что ты имеешь в виду?
Мужчина как будто колеблется.
– Твое место в мире, Джейсон, как ты его воспринимаешь?
– Интересный вопрос, учитывая, какой вечерок ты мне устроил, – медленно и взвешенно говорю я.
– Ты счастлив?
На фоне этого момента моя жизнь выглядит до боли прекрасной.
– У меня потрясающая семья. Достойная работа. Мы хорошо устроились. Все здоровы. – Язык как будто распух и ворочается с трудом. – Я доволен своей жизнью. Просто она не исключительная. А могла бы быть…
– Ты сам погубил собственное честолюбие, ведь так?
– Оно скончалось в результате естественных причин. Вследствие забвения и по недосмотру.
– И ты знаешь, как именно это случилось? Был ли в твоей жизни момент, когда…
– Мой сын. Мне было двадцать семь. Мы с Дэниелой встречались несколько месяцев. Она сказала, что забеременела. Нам было хорошо вместе, но любви не было. А может, была. Но начинать семейную жизнь мы точно не планировали.
– Однако же получилось по-другому.
– Для ученого этот возраст, ближе к тридцати, критический. Если не успел опубликовать что-нибудь значительное, тебя списывают со счета.
Не знаю, что он там мне вколол, но мне хочется поговорить. После двух часов безумия и ада я как будто попал в оазис. Знаю, это ерунда, но меня не оставляет чувство, что пока мы разговариваем, ничего плохого не случится. Что слова неким образом защищают меня.
– А у тебя намечалось что-нибудь значительное? – спрашивает он.
Удержать веки становится все труднее, приходится напрягаться.
– Да.
– И что?
Его голос доносится как будто издалека.
– Я работал над созданием квантовой суперпозиции объекта, видимого человеческим глазом, – отвечаю я.
– И почему ты забросил исследования?
– В первый год жизни у Чарли были большие проблемы по медицинской части. Мне требовалась тысяча часов в «чистой комнате», но времени не хватало. Я был нужен Дэниеле. Нужен сыну. Меня лишили финансирования. Исследования застопорились. Я был молод, гений-выскочка, – но когда потерял темп, мое место занял кто-то другой.
– Жалеешь, что решил тогда остаться с Дэниелой и зажить семейной жизнью?
– Нет.
– Ни разу не пожалел?
Я думаю о Дэниеле, и эмоции взметаются с новой силой, подстегнутые ужасом от происходящего. Страх возвращается – и с ним боль по дому. Боль такая, что режет до кости. В этот миг моя жена нужна мне больше, чем что-либо другое.
– Ни разу.
В следующий момент я уже лежу на полу, уткнувшись лицом в стылый бетон, и неведомый наркотик уносит меня в неведомое.
Похититель опускается рядом со мной на колени, переворачивает на спину, и я смотрю на высокие окна, через которые в это заброшенное здание вливается лунный свет. Тьма морщинится разноцветными бликами, вихрящиеся пустоты за генераторами открываются и закрываются.
– Я увижу ее? – спрашиваю я.
– Не знаю.
Я снова, в миллионный раз, хочу спросить, что ему нужно от меня, но не могу найти слов.
Глаза закрываются. Я сопротивляюсь, но исход этого сражения предрешен.
Он стягивает перчатку и касается моего лица голой рукой.
Касается как-то странно.
Нежно.
– Слушай меня, – говорит он. – Будет страшно, но ты сможешь, ты справишься. У тебя будет все, чего никогда не было. Мне жаль, что пришлось тебя припугнуть, но я должен был доставить тебя сюда. Извини, Джейсон. Я делаю это ради нас обоих.
«Кто ты? » – спрашиваю я одними губами.
Вместо ответа похититель опускает руку в карман и достает еще один шприц и крохотную стеклянную ампулу с прозрачной жидкостью, сияющей в лунном свете, как ртуть.
Он снимает колпачок с иголки, набирает содержимое ампулы в шприц…
Веки опускаются, но я еще вижу, как он закатывает рукав на своей левой руке и делает укол, а потом бросает шприц и ампулу на бетонный пол между нами. Последнее, что я вижу, прежде чем закрываются глаза, это катящуюся к моему лицу ампулу.
– И что теперь? – шепчу я.
– Ты бы не поверил, даже если б я рассказал, – говорит он.

Глава 2

Кто-то крепко держит меня за лодыжки.
Руки скользят выше, к подмышкам.
– Как он вышел из бокса? – спрашивает женщина.
Ей отвечает мужчина:
– Понятия не имею. Смотри, он приходит в себя.
Я открываю глаза, но вижу только свет и какое-то смазанное движение.
– Ну же, вытаскиваем его отсюда! – рявкает мужчина.
Пытаюсь заговорить, но слова вываливаются изо рта искаженными до неузнаваемости.
– Доктор Дессен? – обращается ко мне женщина. – Вы меня слышите? Мы перекладываем вас на каталку.
Я смотрю туда, где у меня ноги. Из неясного пятна проступает мужское лицо за козырьком алюминизированного защитного костюма с автономным дыхательным аппаратом.
Глядя на женщину у меня за спиной, он говорит:
– Раз… два… три…
Они поднимают меня, кладут на каталку и застегивают на лодыжках и запястьях ремни.
– Для вашей же безопасности, доктор Дессен.
Смотрю на бегущий надо мной, футах в сорока или пятидесяти, потолок.
Где я? В каком-то ангаре?
В просвете памяти мелькает шприц… игла втыкается в шею. Мне что-то ввели. Все происходящее – безумная галлюцинация.
Где-то рядом пищит рация.
– Эвакуационная команда, доложите. Прием.
Отвечает женщина. В ее голосе явно слышится волнение:
– Дессен у нас. Возвращаемся. Прием.
Слышу скрип колесиков.
– Понял. В каком состоянии? Прием.
Рука в перчатке включает похожий на кардиомонитор прибор, прилепленный к моему левому плечу.
– Частота пульса – сто пятнадцать. Кровяное давление – сто сорок на девяносто два. Температура – девяносто восемь и девять. Индекс сатурации – девяносто пять процентов. Гамма – ноль восемьдесят семь. Расчетное время прибытия – тридцать секунд. Конец связи.
Я вздрагиваю от жужжащего звука.
Минуем пару медленно открывающихся, похожих на бункерные дверей.
Господи…
Спокойно. Это не наяву .
Колесики бегут быстрее и скрипят все пронзительнее, все настойчивее.
Мы в коридоре, стены которого отделаны пластиком. В глаза бьет свет от флуоресцентных ламп. Я щурюсь. Двери за нами захлопываются с каким-то зловещим металлическим звуком, словно ворота крепости.
Меня доставляют в операционную и подкатывают к стоящему под хирургическими светильниками человеку внушительной комплекции в пневмокостюме. Лицо его за защитным щитком расплывается в улыбке, как будто он меня знает.
– С возвращением, Джейсон. Мои поздравления. Молодчина.
Я вижу только его глаза, но никого из знакомых они мне не напоминают.
– Болевые ощущения? – спрашивает он.
Я качаю головой.
– Знаешь, откуда у тебя царапины и синяки на лице?
Я киваю.
– Знаешь, где находишься?
Снова качаю головой.
– Узнаешь меня?
Показываю, что нет.
– Меня зовут Лейтон Вэнс. Я – главный по административной и медицинской части. Мы – коллеги и друзья. Мне нужно снять с тебя эту одежду. – Он отцепляет контрольно-измерительное устройство, берет хирургические ножницы, разрезает джинсы и трусы и бросает их на металлический поддон. Потом принимается за рубашку. Я смотрю на лампы и стараюсь не поддаться панике.
Но как не паниковать, если ты голый и пристегнут к каталке!
Нет, напоминаю я себе. У меня галлюцинации . Мне только кажется, что я голый и пристегнут к каталке. Это все ненастоящее.
Лейтон поднимает поддон с моими туфлями и одеждой и передает кому-то, кого я не вижу.
– Проверьте всё.
Торопливые удаляющиеся шаги.
Чувствую резкий запах изопропилового спирта, а секундой позже Лейтон протирает участок кожи у меня под мышкой.
– Возьмем немного крови. – Он накладывает жгут над локтем и берет с инструментального столика шприц для подкожных инъекций.
Дело свое Вэнс знает – я даже не чувствую укола.
Закончив, он отвозит каталку к дальней стене операционной со стеклянной дверью и сенсорной панелью рядом с ней.
– Не могу сказать, что сейчас тебя ждет самое интересное. Если ты дезориентирован и не помнишь, что сейчас будет, то это, наверное, к лучшему.
Пытаюсь спросить, что же сейчас будет, но слова не даются, ускользают. Лейтон пробегает пальцами по экрану. Стеклянная дверь открывается, и он вкатывает меня в комнату, где едва помещается сама каталка.
– Девяносто секунд. Все будет хорошо. Из подопытных еще никто не умер.
Шипит пневматика. Дверь закрывается.
Я вытягиваю шею.
Утопленные в потолке лампы испускают холодный голубой свет.
На стенах по обе стороны от меня какие-то хитроумные апертуры.
Легкий, суперхолодный туман опускается с потолка невесомой дымкой и покрывает меня с головы до ног.
Я невольно напрягаюсь. Выпавшие на коже капельки замерзают. Меня трясет от холода, а между тем стены палаты начинают тихонько жужжать и гудеть. Из отверстий с шипением вытекает белый пар.
Шипение усиливается.
Пар хлещет потоком.
А потом как будто выстреливает.
Две противоположных струи бьют одна в другую над каталкой. Густой туман застилает верхний свет. Там, где туман касается кожи, замерзшие капли взрываются.
Вентиляторы включаются на обратный ход.
Секунд через пять весь газ из камеры откачан. Остается только странный запах, напоминающий тот, что бывает в летний день перед самой грозой, – сухой молнии и озона.
Результат взаимодействия газа и суперохлажденной жидкости – шипящая и обжигающая, как кислотная ванна, пена на коже.
Я фыркаю и храплю, дергаю крепления. Сколько же это будет продолжаться? Болевой порог у меня высокий – так и убить недолго.
Мысли проносятся со скоростью света.
Какой же наркотик способен создавать галлюцинации и боль на столь впечатляющем уровне ясности? Как будто наяву!
А если это действительно наяву и происходит со мной сейчас?
Что, если это какие-то штучки ЦРУ? Что, если я в секретной клинике, где проводят опыты над людьми? Что, если для этого меня и похитили?
Чудесная, восхитительно теплая вода бьет из потолка, словно из пожарного шланга, смывая терзающую меня пену.
Затем вода отключается, и из отверстий с ревом вырывается горячий воздух, обжигающий кожу, словно знойный ветер пустыни.
Боль уходит.
Я бодр и свеж.
Дверь открывается. Каталка выкатывается.
Лейтон Вэнс смотрит на меня сверху вниз.
– Неплохо, да? – Он везет меня через операционную в соседнюю комнату, расстегивает крепления на лодыжках и запястьях и помогает сесть.
В первую секунду голова идет кругом, но потом мир все же останавливается.
Лейтон пристально смотрит на меня.
– Легче?
Я киваю.
В палате есть кровать и тумбочка с аккуратно сложенной стопкой одежды. Стены обиты каким-то мягким материалом. Острых кромок не видно. Я подвигаюсь к краю каталки. Вэнс берет меня за локоть и помогает подняться.
Ноги как будто резиновые. Мы идем к кровати.
– Я тебя оставлю. Одевайся. Вернусь, когда результаты будут готовы. Это недолго. Ну, как? Ничего, что я выйду на минутку?
Голос наконец возвращается ко мне:
– Я не понимаю, что происходит. Не знаю, где я…
– Дезориентация пройдет. Я сам буду это отслеживать. Мы поможем тебе пройти эту стадию.
Лейтон ведет каталку к двери, но у порога останавливается, оглядывается и смотрит на меня через щиток.
– Честно, брат, очень рад тебя видеть. Наверное, так же чувствовали себя ребята в Центре управления после возвращения «Аполлона-тринадцать». Мы все гордимся тобой.
Все три ригеля выстреливают в цель – как короткий тройной залп.
Я встаю с кровати и, с трудом передвигая ноги, иду к тумбочке.
Из-за слабости одеваюсь медленно. На то, чтобы натянуть льняную рубашку и слаксы, уходит несколько минут. Ремня в брюках нет.
Над дверью камера наблюдения.
Возвращаюсь к кровати. Сажусь. Сижу в стерильной, звуконепроницаемой палате, пытаясь вызвать последнее не вызывающее сомнений воспоминание. Первая же попытка – и я как будто проваливаюсь в яму в десяти футах от берега. Кусочки воспоминаний разбросаны неподалеку, и я вижу их, я почти дотрагиваюсь до них, но легкие наполняются водой. Я не могу удержать голову над поверхностью. И чем сильнее напрягаюсь, чем больше энергии трачу, тем больше паникую, тем больше суечусь.
Я сижу в белой комнате с эластичными стенами, и все, что у меня есть, это…
Телониус Монк.
Запах красного вина.
Лук, который я режу в кухне.
Подросток с альбомом для рисования.
Стоп.
Это не просто подросток.
Это мой сын.
И кухня не просто кухня, а моя  кухня.
Мой дом.
Был семейный вечер. Мы готовили вместе. Я вижу улыбку своей жены. Слышу ее голос, слышу джаз. Чувствую запах лука, кисловатый вкус вина в дыхании Дэниелы. Вижу блеск в ее глазах. Какое спокойное и уютное место – наша кухня в семейный вечер. Но я не остался там. Я почему-то ушел. Почему?
Сейчас, вот сейчас я вспомню…
Замок снова щелкает, дает новый залп, и дверь открывается. Лейтон сменил защитный костюм на классический лабораторный халат. Остановившись на пороге, он улыбается с таким довольным видом, как будто из последних сил удерживает крышку на фонтане предвкушения. Теперь я вижу, что он примерно одного со мной возраста, аристократично симпатичен, а его лицо украшает консервативная, с проблесками седины щетина.
– Хорошие новости, – сообщает он. – Ты чист.
– Чист от чего?
– Радиоактивное облучение, биологическое заражение, инфекционные заболевания. Полные результаты анализа крови будут готовы утром, но карантин можно снять уже сейчас. И… да. Это тебе.
Он передает мне пластиковый пакет с ключами и пачку денег, скрепленную зажимом. На полоске прилепленной к нему клейкой ленты черным маркером написано «Джейсон Дессен».
– Ну, идем? Тебя все ждут.
Я кладу в карман пакет с моими личными вещами и следом за Лейтоном выхожу из палаты и иду через операционную.
В коридоре несколько рабочих расставляют пластиковые столы. Увидев меня, они начинают аплодировать, а какая-то женщина кричит:
– Ты крут, Дессен!
Стеклянные створки расходятся при нашем приближении.
Силы и уверенность постепенно возвращаются.
Мы подходим к лестнице, поднимаемся по дребезжащим металлическим ступенькам.
– Все хорошо? – спрашивает Вэнс.
– Да. Куда мы идем?
– На дебрифинг.
– Но я даже не…
– Тебе лучше придержать свои мысли до интервью. Сам знаешь, протокол и все прочее.
Еще два лестничных пролета, и мой спутник открывает стеклянную дверь в дюйм толщиной. Мы входим в еще один коридор с высокими, от пола до потолка, окнами. За окнами виден ангар, окруженный, наподобие атриума, четырехуровневыми коридорами.
Я ступаю к окну – осмотреться получше, – но Лейтон направляет меня ко второй двери слева, и мы оказываемся в тускло освещенной комнате. За столом, словно ожидая нас, стоит женщина в черном брючном костюме.
– Привет, Джейсон.
– Привет.
Она замечает мой растерянный взгляд, и в этот момент Вэнс вешает на мою левую руку мониторинговое устройство.
– Ты ведь не против? – спрашивает он. – Я буду чувствовать себя спокойнее, если прослежу за твоими жизненными показателями чуточку дольше. Скоро все закончится.
Затем Лейтон легонько подталкивает меня вперед.
Я слышу, как за спиной закрывается дверь.
Женщине лет сорок с небольшим. Невысокая, волосы черные, челка почти касается ресниц над изумительными глазами, одновременно добрыми и пронзительными.
Свет в комнате мягкий, приглушенный, как в кинозале за несколько секунд до начала фильма.
У стола два деревянных стула с прямыми спинками, на приставном столике – лэптоп, кувшин с водой, два стакана, стальной графин и дымящаяся чашка, наполняющая комнату ароматом хорошего кофе.
Стены и потолок из дымчатого стекла.
– Садись, Джейсон, и начнем.
Я стою еще пять долгих секунд, решая, не лучше ли просто выйти отсюда. Но что-то подсказывает, что эта идея – плохая, может быть, катастрофическая. Поэтому я сажусь, беру кувшин и наливаю себе стакан воды.
– Если проголодался, можно принести что-нибудь, – говорит женщина.
– Спасибо, не надо.
Незнакомка наконец садится напротив меня, сдвигает очки на переносицу и печатает что-то на лэптопе. Смотрит на часы.
– Сейчас двенадцать часов семь минут ночи, второе октября. Я – Аманда Лукас, идентификационный номер девять-пять-шесть-семь, и сегодня со мной… – Она кивает мне.
– Э… Джейсон Дессен.
– Спасибо, Джейсон. В качестве вступления и для протокола, первого октября, приблизительно в десять пятьдесят девять пополудни, техник Чэд Ходж, проводя предусмотренный распорядком осмотр, обнаружил доктора Дессена лежащим без сознания на полу ангара. Вызванная эвакуационная команда доставила доктора Дессена в карантин в одиннадцать двадцать четыре пополудни. После процедуры деконтаминации и первичной обработки, проведенной доктором Лейтоном Вэнсом, доктор Дессен препровожден в конференц-зал на подземном уровне два, где и начинается наше первое интервью.
Она смотрит на меня и улыбается.
– Джейсон, мы все так рады, что ты вернулся! Время позднее, но бо́льшая часть команды примчалась по такому случаю из города. И как ты легко можешь догадаться, они все смотрят на тебя из-за стекла.
Зал взрывается аплодисментами и приветственными возгласами. Некоторые выкрикивают мое имя.
Загорается свет.
Перед расставленными, как в театре, стульями застекленная кабинка. Человек пятнадцать-двадцать, все на ногах, большинство улыбаются, а некоторые даже вытирают глаза, словно я вернулся из какой-то героической экспедиции.
Замечаю, что двое вооружены – рукоятки пистолетов поблескивают в ярком свете. Эти двое не улыбаются и не хлопают.
Аманда отодвигает стул, поднимается и аплодирует вместе с остальными. Похоже, она тронута не меньше других.
У меня же в голове бьется одна мысль. Что, черт возьми, со мной случилось?
Аплодисменты наконец стихают. Лукас снова садится.
– Извини за столь шумный прием, но пока ты единственный, кто вернулся.
Что она имеет в виду? О чем говорит? Не представляю. Мне и хочется признаться в этом, но голос в голове говорит, что лучше не спешить.
Свет снова гаснет.
Я сжимаю стакан, словно это спасательный канат.
– Знаешь, сколько ты отсутствовал? – спрашивает Аманда.
Отсутствовал?
– Нет.
– Четырнадцать месяцев.
Господи!
– Удивлен?
– Да, можно и так сказать.
– Поволноваться пришлось. Мы больше года ждали того момента, когда сможем задать тебе эти вопросы. Что ты видел? Где был? Как вернулся? Расскажи нам. И пожалуйста, с самого начала.
Отпиваю глоток воды, цепляясь за последнее воспоминание, как за крошащийся над обрывом камень…
Выхожу из дома…
А потом…
Прохладный осенний вечер. Я иду по тротуару. Во всех барах смотрят тот бейсбольный матч.
Куда?
Куда я шел?
– Не спеши, Джейсон. Мы не торопимся.
Райан Холдер.
Я хотел повидаться с ним.
Пришел в «Виллидж тэп». Выпил – кстати, скотч был первоклассный – со старым колледжским приятелем.
Неужели он как-то причастен ко всему этому?
И снова вопрос: это все всамделишное?
Поднимаю стакан с водой. Выглядит как настоящий. Я вижу капельки на стекле, ощущаю холодную влажность подушечками пальцев.
Я смотрю Аманде в глаза.
Наблюдаю за стенами.
Они не растекаются.
Если это наркотический приход, то, надо признать, о таком мне даже слышать не доводилось. Никаких искажений – ни слуховых, ни зрительных. Никакой эйфории. И не сказать, что это место не ощущается реальным. Просто я не должен здесь быть. Не могу объяснить, но мое присутствие здесь – фальшивка. Я даже не уверен, что это значит, но чувствую… чувствую всем своим существом.
Нет, это не галлюцинация. Это что-то совсем другое.
– Что ж, попробуем иной подход, – говорит Аманда. – Что последнее ты помнишь перед пробуждением в ангаре?
– Я был в баре.
– Что ты там делал?
– Встречался со старым приятелем.
– Где находится этот бар?
– На Логан-сквер.
– Значит, ты был в Чикаго.
– Да.
– О’кей. Ты можешь описать…
Голос Аманды срывается в тишину.
Я вижу Эл.
Темно.
Тихо.
Слишком тихо для Чикаго.
Кто-то идет.
Кто-то с недобрыми мыслями.
Сердце набирает ход.
Потеют ладони.
Ставлю стакан на стол.
– Джейсон, Лейтон говорит, что твои показатели жизненных функций повышаются.
Голос вернулся, но звучит как будто из-за океана.
Какой-то трюк?
Что со мной делают?
Нет, ни о чем ее не спрашивай. Не произноси эти слова. Будь тем, за кого тебя принимают. Эти люди спокойны, решительны, и двое из них вооружены . Говори то, что от тебя хотят услышать. Потому что если они поймут, что ты не тот, кем они тебя считают, то…
То что?
А то, что тогда, возможно, ты никогда отсюда не выберешься.
В голове пульсирует боль. Я поднимаю голову, ощупываю затылок и нахожу шишку, одно лишь прикосновение к которой отзывается болью.
– Джейсон? – зовет меня Лукас.
Меня избили?
На меня напали? Что, если меня привезли сюда? Что, если все эти люди, какими бы приятными они ни казались, на самом деле заодно с тем, кто ударил меня по голове?
Я двигаю руку дальше и нащупываю след от второго удара.
– Джейсон?
Вижу маску гейши.
Я – голый и беспомощный.
– Джейсон.
Всего лишь несколько часов назад я был дома, готовил обед.
Я не тот, за кого они меня принимают. Что будет, когда и они это поймут?
– Лейтон, подойди, пожалуйста.
Ничего хорошего.
Мне нельзя оставаться в этой комнате.
Мне нельзя оставаться с этими людьми.
Надо все обдумать.
– Аманда. – Я возвращаюсь в настоящее, стараясь выбросить из головы тревожные вопросы и отогнать страх, но дело это безнадежное. С таким же успехом можно пытаться удержать рушащуюся плотину. Надолго тебя не хватит. – Неудобно говорить, но я сильно устал, и, сказать по правде, деконтаминация прошла не совсем так, как хотелось бы.
– Сделаем перерыв?
– Если можно. Мне надо прийти в себя. – Я указываю на лэптоп. – Не хочу выглядеть дикарем на этой штуке.
– Конечно. – Женщина печатает что-то. – Запись прекращена.
Я поднимаюсь.
– Могу проводить тебя в туалет…
– В этом нет необходимости.
Я открываю дверь и выхожу в коридор. Там меня ждет Лейтон Вэнс.
– Джейсон, тебе бы лучше прилечь. Твои показатели фиксируют совсем не то…
Я срываю с руки мониторинговый прибор и возвращаю доктору.
– Ценю вашу заботу, но куда больше мне сейчас нужна ванна.
– О… Да, конечно. Я тебя отведу.
Мы идем по коридору.
Открыв плечом тяжелую стеклянную дверь, Лейтон снова ведет меня к лестнице, где в этот момент никого нет. Здесь тихо, и только вентиляционная система гонит теплый воздух через ближайшую отдушину. Я перегибаюсь через перила.
Два пролета вниз и два пролета вверх.
Что там сказала Аманда в начале интервью? Что мы на втором подуровне? Понимать ли это так, что здесь все под землей?
– Джейсон? Ты идешь?
Я тащусь за Лейтоном вверх, преодолевая слабость в ногах, сопротивляясь боли в голове.
Наверху рядом с армированной сталью дверью замечаю табличку – НУЛЕВОЙ УРОВЕНЬ. Вэнс проводит смарт-картой по ридеру, набирает код и открывает дверь.
На стене передо мной большими буквами выложено ЛАБОРАТОРИЯ «СКОРОСТЬ».
Слева – лифты.
Справа – контрольно-пропускной пункт с суровым на вид охранником, стоящим между металлодетектором и турникетом перед выходом. Похоже, система безопасности ориентировалась больше на входящих, чем на выходящих.
Лейтон ведет меня мимо лифтов и дальше по коридору к двойным дверям в дальнем конце, которые он тоже открывает картой. Мы входим. Мой спутник включает свет, и я вижу хорошо оборудованный офис, стены которого украшены фотографиями коммерческих лайнеров, военных сверхзвуковых самолетов и могучих двигателей.
Мое внимание привлекает фотография в рамке на столе – пожилой мужчина держит на руках мальчика, в чертах которого угадывается Лейтон. Стоят они в ангаре перед громадным, еще не собранным до конца турбовентилятором.
– Подумал, что тебе будет комфортнее в моей ванной. – Вэнс указывает на дверь в дальнем углу и, присев на край стола, достает из кармана телефон. – Я буду здесь. Если что понадобится – крикни.
Ванная. Безупречно чистая – ни пятнышка. И холодная. Тут же туалет и душевая кабина. Одно маленькое окно на задней стене.
Я сажусь на унитаз.
Грудь сжимает так, что не продохнуть.
Они ждали моего возвращения четырнадцать месяцев. И уйти отсюда просто так, конечно, не дадут. По крайней мере, не сегодня. А может быть, и очень-очень долго, учитывая, что я не тот, за кого меня здесь принимают.
Если только это не какой-то заумный тест или розыгрыш.
Из-за двери доносится голос Лейтона:
– У тебя там всё в порядке?
– Да.
– Не знаю, что ты там видел, внутри этой штуки, но знай – я здесь, чтобы помочь тебе. Если почувствуешь, что что-то не так, скажи мне.
Поднимаюсь.
– Я наблюдал за тобой со стороны и должен сказать: выглядел ты так, словно с луны свалился, – продолжает Вэнс.
Если мы выйдем вместе в коридор, смогу ли я оторваться от него и проскочить мимо охранника? Представляю громилу между металлодетектором и турникетом. Скорее всего, не получится.
– Полагаю, в физическом плане ты восстановишься, но вот твое психологическое состояние вызывает беспокойство.
Чтобы дотянуться до окна, приходится встать на фарфоровый унитаз. В закрытом положении окно удерживают рычажки – по одному с каждой стороны. Оно маленькое, два на два фута, и я вовсе не уверен, что смогу вылезти через него. Голос Лейтона эхом разносится по ванной. Я крадусь к раковине, и слова звучат отчетливее:
– …хуже всего, если ты попытаешься справиться со всем этим в одиночку, собственными силами. Давай начистоту. Ты ведь из тех парней, которые считают, что могут всё.
Я подхожу к двери.
Ригель. Дрожащими пальцами медленно поворачиваю цилиндр.
– Что бы ты ни чувствовал, ты должен поделиться этим со мной. – Голос совсем близко, в нескольких дюймах от меня. – Если потребуется, мы можем перенести дебрифинг на завтра или даже на…
Ригель тихонько щелкает, и Лейтон умолкает.
Секунду-другую ничего не происходит.
Я осторожно отступаю от двери.
Дверь едва заметно вздрагивает, а потом отчаянно трясется в раме.
– Джейсон! Джейсон!
Пауза, а потом:
– Служба безопасности? Пришлите группу в мой офис. Немедленно! Дессен заперся в ванной.
Дверь снова вздрагивает – Вэнс, по-видимому, бросается на нее всем весом, – но замок держит.
Я шагаю к окну, забираюсь на унитаз и поворачиваю рычажки по обе стороны стекла.
Лейтон кричит на кого-то. Слов не разобрать, но слышатся торопливые, приближающиеся шаги.
Окно открывается.
В ванную потоком устремляется ночной воздух.
Даже встав на унитаз, я не уверен, что у меня получится. Прыгаю, хватаюсь за раму, подтягиваюсь, но руку удается просунуть только одну.
В дверь бьют чем-то тяжелым. Подошвы скользят по гладкой вертикальной поверхности. Зацепиться не за что.
Я падаю на пол, поднимаюсь и снова встаю на унитаз.
– Быстрее! – кричит кому-то Лейтон.
Прыгаю еще раз. На этот раз мне удается ухватиться за раму обеими руками, подтянуться и втиснуться в оконный проем.
Я извиваюсь, проталкиваюсь дальше и дальше. За спиной распахивается дверь. Вэнс влетает в ванную.
Я падаю в темноту. И грохаюсь на тротуар.
Встаю. Оглушенный, растерянный, в ушах звенит, по щеке струйкой стекает кровь.
Я в каком-то темном переулке между двумя зданиями.
В окне надо мной появляется Лейтон.
– Джейсон, не делай этого! Позволь мне помочь тебе!
Я поворачиваюсь и бегу, не представляя куда – просто несусь к выходу из переулка.
Вот и он.
Слетаю по каменным ступенькам. И оказываюсь в офис-парке.
Несколько безликих, малоэтажных зданий теснятся вокруг унылого озерца с подсвеченным фонтаном посередине.
Вокруг ни души, что, в общем-то, неудивительно, учитывая поздний час.
Я пробегаю мимо скамеек, аккуратно постриженных кустиков, беседки, указателя со стрелой под словами «К ПЕШЕХОДНОЙ ДОРОЖКЕ».
Оглядываюсь на здание, из которого только что сбежал, – невзрачная пятиэтажка, архитектурная посредственность, и люди вылетают из него, как пчелы из потревоженного улья.
Обойдя пруд, перехожу с тротуара на пешеходную дорожку.
Пот щиплет глаза, легкие горят, но я упрямо заставляю себя не останавливаться. И с каждым шагом огни офис-парка отступают дальше и дальше.
Впереди ничего, кроме так нужной мне сейчас темноты, и я спешу к ней, словно ищу спасения.
Сильный, ободряющий ветер бьет в лицо, и я начинаю задумываться. Разве где-то не должно быть света? Хотя бы огонька? Но и задавая себе вопросы, я не останавливаюсь. Бегу и бегу, в гущу беспросветной бездны тьмы.
Слышу волны.
Я на берегу.
Луны нет, но звезд вполне достаточно, чтобы понять – передо мной волнующаяся ширь озера Мичиган.
Смотрю в сторону офис-парка. Сквозь ветер прорываются отрывистые голоса, кое-где темноту режут лучи фонариков.
Я поворачиваю на север и снова бегу. Под ногами хрустят отполированные водой камешки. Далеко впереди неясное, ночное мерцание города, подступающего небоскребами к самой воде.
Снова оглядываюсь. Какие-то огоньки движутся на юг, в противоположную от меня сторону, какие-то – на север.
И они приближаются.
Сворачиваю от воды, пересекаю велосипедную дорожку и беру курс на стену кустов.
Голоса ближе.
Заметят или не заметят они меня в такой темноте?
На моем пути возникает мол в три фута высотой. Я перелезаю через него, обдирая лодыжки о шершавый бетон, и на четвереньках пробираюсь через кусты. Ветки цепляются за рубашку, лезут в глаза.
Вырвавшись из кустов, вылетаю на середину дороги, идущей параллельно берегу озера.
Со стороны офис-парка доносится рев мотора. Дальний свет бьет в глаза.
Я перебегаю дорогу, переваливаюсь через проволочный забор и вдруг оказываюсь в чьем-то саду, где едва не натыкаюсь на брошенные велосипеды и скейтборды. В доме заходится лаем собака. В окнах вспыхивает свет. Я попадаю в задний двор, перелезаю через еще один забор, пробегаю по баскетбольной площадке.
Надолго ли хватит сил?
Ответ не заставляет себя ждать.
Ноги подкашиваются, и я, обливаясь потом, падаю на краю площадки. Мышцы дрожат от напряжения.
Вдалеке лает собака, но, оглянувшись в сторону озера, я не вижу лучей фонариков, не слышу голосов.
Я лежу там – не знаю, как долго. Проходят, кажется, часы, прежде чем дыхание успокаивается и мне удается наконец сесть.
Ночь холодная, и ветер с озера, проносясь между деревьями, бросает на площадку осенние листья.
Заставляю себя подняться. Хочется пить. Несмотря на усталость, я пытаюсь проанализировать события последних четырех часов, но мои умственные ресурсы истощены.
За баскетбольной площадкой начинается рабочий район Саут-сайд.
Улицы пустынны.
Квартал за кварталом притихших, молчаливых домов.
Пройдя милю или чуть больше, я останавливаюсь на перекрестке в деловой части города. Смотрю на светофоры – огоньки надо мной бегают по кругу в ускоренном ночном режиме.
Прохожу пару кварталов. Никаких признаков жизни, кроме пивнушки на другой стороне улицы. В окнах – светящиеся вывески трех популярных пивных брендов. Завсегдатаи вываливаются из заведения в облаке дыма. За громкими голосами ловлю звук мотора. Вдалеке появляется такси, первое за последние двадцать минут.
Светящаяся табличка с надписью «НЕ ОБСЛУЖИВАЮ».
Я ступаю на проезжую часть и попадаю в свет фар. Машу руками. Такси замедляет ход, пытается объехать меня, но я снова встаю у него на пути. Водитель останавливается, опускает стекло и сердито кричит:
– Ты что себе думаешь?
– Подвези.
Таксист – сомалиец. Растительность на тонком, худом лице пробивается пятнами. Он смотрит на меня через толстые стекла огромных очков.
– Сейчас два часа ночи. Я на сегодня закончил. Всё.
– Пожалуйста.
– Читать умеешь? Посмотри на табличку. – Он хлопает ладонью по крыше.
– Мне надо домой.
Стекло поднимается.
Я сую руку в карман, достаю пластиковый пакет с моими личными вещами, расстегиваю и показываю ему деньги.
– Заплачу больше…
– Отойди с дороги.
– Вдвое больше.
Стекло останавливается, не дойдя шесть дюймов.
– Наличными.
– Наличными.
Торопливо пересчитываю бумажки. Такса до Норт-сайда, наверное, 75 долларов, а мне нужно вдвое больше.
– Садись, если едем! – кричит сомалиец.
Недавние посетители бара, заметив остановившееся на перекрестке такси, бредут в нашем направлении, требуя, чтобы я придержал мотор.
Я наконец заканчиваю подсчет фондов – у меня 332 доллара и три кредитки. Сажусь сзади и говорю, что мне надо на Логан-сквер.
– Это же двадцать пять миль! – возмущается шофер.
– И я плачу вдвое.
Он смотрит на меня в зеркало.
– Где деньги?
Я отсчитываю сотню и кладу их на переднее сиденье.
– Остальное получишь, когда приедем.
Сомалиец забирает деньги, дает газу, и мы проносимся через перекресток мимо пьянчужек.
Изучаю содержимое зажима для денег. Под наличкой и кредитками лежат водительские права с моей фотографией, которую я еще не видел, пропуск в спортзал, в котором я ни разу не был, и страховая карточка от перевозчика, которым я никогда не пользовался.
Таксист снова смотрит на меня в заднее зеркало.
– Плохая выдалась ночка, а?
– А что, видно?
– Я сначала подумал, что ты пьян, но нет. Одежда рваная. Лицо в крови.
На его месте я тоже вряд ли захотел бы подбирать пассажира, на вид бездомного и тронутого, в два часа ночи на пустынной улице.
– У тебя проблемы, – говорит водитель.
– Ага.
– Что случилось?
– Сам толком не знаю.
– Я отвезу тебя в больницу.
– Нет. Я хочу домой.

Глава 3

Мы едем на север, к городу, по пустынной автостраде, и профиль горизонта медленно подбирается ближе и ближе. С каждой милей я ощущаю себя увереннее уже хотя бы потому, что скоро буду дома.
Дэниела поможет разобраться, что к чему, и понять, что происходит.
Такси останавливается напротив моего особняка. Я расплачиваюсь с водителем, быстро перехожу на другую сторону улицы, взбегаю по ступенькам к двери и достаю из кармана ключи. Ключи не мои. Пытаясь вставить один из них в замочную скважину, я замечаю, что и дверь не моя. То есть дверь моя. И улица моя. Номер на почтовом ящике тоже мой. Но дверная ручка другая, деревянная и слишком элегантная, а петли железные, в готическом стиле, более подходящие какой-нибудь средневековой таверне.
Дверь открывается внутрь.
Что-то не так.
Что-то очень, очень не так.
Я переступаю порог, вхожу в столовую.
Запах другой. Мой дом пахнет иначе. Здесь вообще ничем не пахнет. Разве что немного пылью. Как будто здесь никто не живет. Свет погашен. Весь.
Я закрываю за собой дверь и шарю в темноте по стене, пока не натыкаюсь на выключатель. Комната наполняется теплым светом, но люстра тоже другая – рожковая и висит над минималистским стеклянным столиком. И столик, и стулья – не мои.
– Эй? – окликаю я.
Никто не отвечает.
В доме тихо.
До жути тихо.
В моем доме на полке за обеденным столом стоит большая семейная фотография – мы втроем, Дэниела, Чарли и я, на смотровой площадке Инспирейшн-Пойнт в Йеллоустонском национальном парке.
Здесь, в этом доме, на полке стоит черно-белая, контрастная фотография того же каньона. Выполнена она более профессионально, но на ней никого нет.
Я перехожу в кухню, и сенсор движения включает приглушенный свет.
Кухня – роскошная.
Дорогая.
И безжизненная.
У меня дома на белой дверце холодильника красуется на магнитиках первая творческая работа Чарли – макаронная мозаика, – неизменно вызывающая у меня улыбку. В этой кухне стальной фасад «Гагенау» сияет безукоризненной чистотой.
– Дэниела! – зову я.
Здесь даже эхо моего голоса звучит иначе.
– Чарли!
Вещей меньше, эха больше.
Я прохожу в гостиную. Моя старая вертушка стоит рядом с дорогой акустической системой. Мои виниловые пластинки с записями джаза аккуратно и с любовью расставлены в алфавитном порядке на встроенных полках.
Поднимаюсь по лестнице на второй этаж.
В коридоре темно, и выключатель не там, где он должен быть, но это не важно. Почти все осветительные приборы работают на сенсорах движения, и лампы скрыты в углублениях в потолке.
Деревянный пол тоже не мой. Он симпатичнее, половицы шире и не такие гладкие.
Фотография, на которой мы втроем стоим на фоне Висконсин-Деллс, заменена здесь эскизом с изображением Военно-морского пирса. Эскиз выполнен углем на листе толстого пергамента. В глаза бросается подпись художника в правом нижнем углу – Дэниела Варгас.
Я вхожу в комнату слева.
В комнату сына.
Вот только и она совсем другая. Нет ни одной из его сюрреалистических работ на стенах. Нет кровати. Нет манга-постеров. Нет письменного стола с разбросанными листками. Нет лавовой лампы и рюкзака. На полу не валяется разбросанная одежда. Только монитор на дорогом столе с книгами и бумагами.
Шокированный, я иду в конец коридора. Отодвигаю раздвижную дверь с матовым стеклом и вхожу в спальню. Шикарную, холодную, нежилую, как и все остальное в этом доме. Не мою.
На стенах выполненные углем на толстом пергаменте эскизы. Стиль тот же, что и у наброска в коридоре. Центральное место занимает стеклянная витрина, встроенная в деревянный – похоже, из акации – стенд. Идущий из основания свет падает на сертификат в кожаной папке, опирающейся на обтянутую бархатом стойку. На свисающей со стойки тонкой цепочке висит золотая монета с изображением Джулиана Павиа.
Текст на сертификате гласит:

Премия Павиа присуждена ДЖЕЙСОНУ ЭШЛИ ДЕССЕНУ – за выдающиеся достижения в продвижении наших знаний и понимания происхождения, эволюции и свойств вселенной посредством помещения макроскопического объекта в состояние квантовой суперпозиции .

Я опускаюсь на край кровати.
Мне нехорошо.
Сильно нехорошо.
Мой дом – моя тихая гавань, моя крепость, мой уютный уголок, где я окружен семьей. Теперь он даже не мой.
У меня сводит живот.
Я бегу в ванную, откидываю крышку унитаза, и меня выворачивает в сияющую белизной чашу.
Горло горит от жажды.
Я поворачиваю ручку и пью из-под крана.
Ополаскиваю лицо.
И бреду в спальню.
Мобильника при мне нет, и где он, я не представляю, но на прикроватном столике стоит проводной телефон.
Я никогда не набирал номер сотового Дэниелы и теперь вспоминаю его не сразу, но все же вспоминаю и набираю.
Четыре гудка.
– Алло? – отвечает мужской голос, глубокий и сонный.
– Где Дэниела? – спрашиваю я.
– Думаю, вы ошиблись номером.
Я называю номер своей жены.
– Да, – говорит мой собеседник, – номер правильный, но только он – мой.
– Как такое возможно?
Незнакомец дает отбой.
Я снова набираю номер Дэниелы, и теперь он берет трубку после первого же звонка.
– Сейчас три часа ночи. Больше не звони. Идиот.
С третьей попытки я попадаю на голосовую почту. Сообщения не оставляю и даю отбой.
Поднявшись с кровати, опять иду в ванную. Рассматриваю себя в зеркале над раковиной.
Лицо в синяках и царапинах. Засохшая кровь и грязь. Щетина. Глаза налиты кровью. Тем не менее это я.
Усталость накатывает волной и буквально валит с ног.
Ноги подгибаются, но я успеваю ухватиться за столешницу.
И тут… какой-то шум на первом этаже.
Как будто кто-то осторожно прикрыл дверь.
Я выпрямляюсь.
Настороженно прислушиваюсь.
Тихонько подхожу к двери. Смотрю в коридор.
Слышу приглушенные голоса.
Попискивание рации.
Скрип половицы под осторожным шагом.
Голоса звучат яснее, разбегаются эхом между стенами лестничного пролета, выплескиваются в коридор. Теперь я вижу их тени на стенах, шествующие по лестнице, словно призраки.
Осторожно выхожу в коридор, и тут же с лестницы доносится сдержанный, нарочито спокойный мужской голос. Голос Лейтона:
– Джейсон?
Пять быстрых шагов – и я уже у ванной.
– Мы не сделаем тебе ничего плохого, – продолжает Вэнс.
Они уже в коридоре. Идут медленно, методично.
– Знаю, ты растерян и дезориентирован. Нужно было сказать что-то в лаборатории. Жаль, я не сразу понял, в каком ты состоянии, насколько тяжело тебе это далось.
Я осторожно закрываю за собой дверь и толкаю задвижку.
– Мы хотим позаботиться о тебе, принять меры, чтобы ты не навредил ни себе, ни другим.
Ванная раза в два больше моей, стены душевой облицованы гранитом, рядом с ней – мраморная столешница с двумя умывальниками.
Напротив туалета я вижу то, что мне нужно: большую, встроенную в стену полку и люк, за которым находится ведущий в прачечную желоб для грязного белья.
– Джейсон? – зовет Лейтон.
Треск статических разрядов уже за дверью ванной.
– Джейсон, пожалуйста. Поговори со мной. – Идущий ниоткуда голос сочится отчаянием. – Мы все работали ради сегодняшнего дня. Мы посвятили этому жизнь. Выходи! Не дури!
Однажды дождливым воскресеньем – Чарли тогда было то ли девять, то ли десять лет – мы полдня играли в спелеологов. И я раз за разом спускал его по желобу в прачечную. Он даже надевал рюкзачок и самодельный налобный фонарь.
Я открываю люк, забираюсь на полку.
– Проверьте спальню, – говорит Лейтон.
Торопливые шаги по коридору.
Желоб выглядит тесным. Может быть, даже слишком тесным.
Дверь вздрагивает. Кто-то крутит ручку.
Издалека доносится женский голос:
– Эта на замке.
Я заглядываю в шахту.
Полнейшая тьма.
Дверь ванной довольно прочная и первый приступ выдерживает – дерево только трещит.
Я вовсе не уверен, что смогу протиснуться в тесный люк, но ничего другого не остается. Вторая попытка заканчивается тем, что дверь слетает с петель и с грохотом обрушивается на выложенный кафелем пол.
В последний момент я бросаю взгляд в зеркало и вижу Лейтона Вэнса и одного из тех консультантов по безопасности, что были в лаборатории. Один из них держит в руке что-то похожее на тазер.
Наши – мои и Лейтона – глаза встречаются на мгновение в стекле, а потом человек с тазером поворачивается и поднимает оружие.
Я складываю руки на груди и ныряю в шахту.
Крики в ванной глохнут, а я падаю в пустую пластиковую корзину для белья, которая раскалывается от удара. Сила инерции отбрасывает меня к стене между стиральной машиной и сушилкой.
Они уже спускаются, шаги грохочут по лестнице.
Острая боль иглой пронзает правую ногу. Кое-как поднявшись, я бросаюсь к застекленной двери, которая ведет на улицу.
Латунные ручки замерли намертво.
Дверь заперта на замок.
Шаги приближаются, голоса все громче. Чей-то громкий голос, перекрывая треск статических разрядов, раздает распоряжения.
Я поворачиваю замок, распахиваю дверь и проношусь через веранду красного дерева, которая может похвастать грилем получше моего и горячей ванной, которой у меня никогда не было.
Скатываюсь по ступенькам в задний дворик, пролетаю мимо цветника. Дергаю ручку гаража – заперто.
В доме – суматоха, во всех окнах уже горит свет. Несколько человек, четверо или пятеро, носятся, перекрикиваясь, по комнатам первого этажа.
Задний двор обнесен сетчатой оградой в восемь футов высотой. Я поднимаю крючок на двери, и в этот момент кто-то вылетает на веранду.
– Джейсон!
Переулок пуст, и у меня нет времени раздумывать, в какую сторону повернуть.
Я просто бегу и только на перекрестке позволяю себе обернуться. Меня преследуют двое.
Рев двигателя взрывает тишину, покрышки взвизгивают, зацепив бордюр.
Я поворачиваю налево и несусь к следующему переулку.
Почти каждый задний двор прячется за непреодолимой оградой, но пятый ограничился лишь кованой конструкцией в пояс высотой.
Темный внедорожник, развернувшись, влетает в переулок и, набирая скорость, несется мне навстречу.
Я бросаюсь к забору.
Взять барьер с ходу нет сил, и я неуклюже переваливаюсь через острые металлические зубцы и мешком падаю на землю в чьем-то заднем дворе. Заметив небольшую пристройку к гаражу – на двери нет замка, ползу к ней на четвереньках по траве.
Дверь открывается со скрипом, и я проскальзываю внутрь ровно в тот момент, когда по двору кто-то пробегает.
Я прикрываю дверь, чтобы меня не услышали, и замираю.
Но задержать дыхание не могу.
В пристройке темно, хоть глаз выколи, и пахнет бензином и скошенной травой. Я стою, прижавшись грудью к двери. Пот струится по щекам и капает с подбородка.
Снимаю с лица паутину. Шарю в темноте по дощатым стенам. Пальцы натыкаются на инструменты – садовые ножницы, ножовку, грабли, лезвие топора… Я снимаю со стены топор, ощупываю деревянную рукоять, провожу пальцем по лезвию. Судя по глубоким выщербинам, с точильным камнем оно встречалось давно.
Сморгнув повисший на ресницах едкий пот, осторожно открываю дверь. Тишина. Ни звука.
Сдвигаю дверь еще на несколько дюймов, расширяю щель и наконец выглядываю во двор.
Пусто. Ни души.
Глядя в эту щель, наполненную тишиной и покоем, я вспоминаю принцип «Бритвы Оккама»: при прочих равных условиях верным обычно бывает простейшее объяснение. Если предположить, что меня накачала наркотиками и похитила некая тайная группа, проводящая эксперименты по управлению сознанием или бог знает чему еще, будет ли такое предположение отвечать всем определенным требованиям? Вряд ли. Им понадобилось бы либо промыть мне мозги, чтобы убедить в том, что мой дом – это не мой дом, либо за несколько часов избавиться от моей семьи и перестроить интерьер таким образом, чтобы я сам его не узнал.
Или же – и этот вариант выглядит более правдоподобным – опухоль у меня в мозгу перевернула мой мир с ног на голову? Месяцы или даже годы она тихонько росла внутри моего черепа, а теперь наконец ломает мои когнитивные процессы, извращает восприятие окружающего мира…
Получилось убедительно.
Что еще могло произвести столь быстрый и сокрушительный эффект?
Что еще могло в течение нескольких часов полностью нарушить мой контакт с действительностью и собственной личностью, поставить под сомнение все, что я знаю?
Я жду.
Жду.
Жду.
И наконец выскальзываю за дверь и ступаю на траву.
Ни голосов.
Ни шагов.
Ни теней.
Ни рокота двигателей.
Ночь как ночь. Настоящая. Реальная.
И теперь я знаю, куда идти.

* * *

От моего дома до больницы и медицинского центра «Чикаго-Мёрси» – дорога в десять кварталов, так что в приемное отделение экстренной медицинской помощи я вхожу в 4:05.
Не люблю больницы.
В больнице у меня на глазах умерла моя мать.
В палате интенсивной терапии провел первую неделю жизни Чарли.
В комнате ожидания, кроме меня, сидит рабочий-строитель, прижимающий к груди руку в окровавленной повязке, и убитая горем семья из трех человек, глава которой держит на руках плачущего ребенка.
Женщина в регистратуре поднимает голову от бумаг. Несмотря на поздний час, взгляд у нее удивительно ясный.
– Чем могу помочь? – спрашивает она через плексигласовую перегородку.
Что сказать, как объяснить свои проблемы? Об этом я почему-то не подумал и теперь растерянно молчу.
– Вы попали в аварию? – спрашивает женщина.
– Нет.
– У вас царапины и синяки на лице.
– Я нездоров.
– Что вы имеете в виду?
– Думаю, мне нужно поговорить с кем-то.
– Вы – бездомный?
– Нет.
– Где ваша семья?
– Не знаю.
Служащая больницы окидывает меня профессиональным взглядом, быстрым и оценивающим.
– Ваше имя, сэр?
– Джейсон.
– Минутку.
Женщина поднимается со стула и исчезает за углом.
Секунд через тридцать звенит зуммер, и дверь за ее рабочим местом со щелчком открывается.
Служащая улыбается:
– Идемте со мной.
Она ведет меня в смотровой кабинет.
– Сейчас к вам придут.
Дверь за ней закрывается. Я сажусь за стол и закрываю глаза от яркого света. Усталость давит на плечи.
Голова опускается…
Я засыпаю…
Дверь открывается.
В комнату входит молодой, плотного сложения доктор с планшетом. Его сопровождает медсестра – крашеная блондинка в синем халате. Усталость висит у нее на шее тяжким жерновом, что неудивительно, учитывая поздний час.
– Вы – Джейсон? – спрашивает врач, не предлагая руки и даже не пытаясь скрыть хмурого безразличия.
Я киваю.
– Фамилия?
Я медлю с ответом, не решаясь раскрыться. Хотя если все дело в опухоли или в чем-то еще, что нарушает умственную деятельность и искажает восприятие мира, то лучше ничего не скрывать.
– Дессен, – отвечаю я в конце концов.
Медик записывает мою фамилию в приемный формуляр. По крайней мере, я так полагаю.
– Я – доктор Рэндольф, врач-ординатор. Что привело вас сегодня в службу экстренной медицинской помощи? – спрашивает врач.
– Мне кажется, у меня что-то не то с головой. Вроде опухоли или чего-то в этом роде.
– Почему вы так думаете?
– Некоторые вещи не такие, какими должны быть.
– О’кей. Можете объяснить подробнее?
– Я… Хорошо. Это может показаться вам безумием, но имейте в виду, что я и сам это понимаю.
Доктор отрывается от планшета и смотрит на меня.
– Мой дом – не мой дом. Там нет моей семьи. В нем все другое… все более качественное, обновленное и…
– Но адрес тот же?
– Да, тот же.
– То есть вы хотите сказать, что внутри он другой, но снаружи прежний? – Рэндольф разговаривает со мной, как с ребенком.
– Да.
– Джейсон, откуда у вас эти царапины и синяки на лице? Грязь на одежде?
– За мной гнались.
Говорить это не следовало, но я устал и не в состоянии фильтровать информацию. Со стороны я, должно быть, выгляжу совершенным безумцем.
– Гнались? – переспрашивает врач.
– Да.
– Кто за вами гнался?
– Не знаю.
– А почему они преследовали вас?
– Потому что… это сложно.
Как и та женщина в регистратуре, медик бросает на меня оценивающий, скептический, но профессиональный взгляд. Почти неуловимый.
– Вы принимали сегодня наркотики или алкоголь? – спрашивает доктор Рэндольф.
– Немного вина, потом виски, но это было несколько часов назад.
– Еще раз – извините, смена долгая: но почему вы решили, что у вас что-то не так с головой?
– Потому что последние восемь часов моей жизни совершенно противоречат здравому смыслу. Я ощущаю все как реальное, но такого не может быть.
– У вас были травмы головы?
– Нет. Хотя… Думаю, кто-то ударил меня по затылку. Трогать до сих пор больно.
– Кто вас ударил?
– Не могу сказать… не уверен. Я сейчас во многом не уверен.
– Хорошо. Вы употребляете наркотики? Сейчас или в прошлом?
– Разве что покуриваю травку пару раз в год. Но не в последнее время.
Доктор поворачивается к медсестре:
– Пусть Барбара возьмет кровь для анализа. – Он кладет планшет на стол и достает из кармана халата медицинский фонарик. – Не возражаете, если я осмотрю вас?
– Нет.
Рэндольф придвигается ближе, так что его лицо оказывается в нескольких дюймах от моего. Я вижу свежую царапину у него на подбородке. Чувствую затхлый запах кофе в его дыхании. Он светит мне в правый глаз, и на мгновение в центре моего поля зрения остается только слепящая, выжигающая весь остальной мир точка.
– У вас не бывает мыслей нанести вред своему здоровью? Позывов к самоувечью?
– Я не самоубийца.
Луч света бьет в левый глаз.
– Вас когда-либо госпитализировали по психиатрическим показаниям?
– Нет.
Врач берет мою руку своими мягкими, прохладными пальцами – считает пульс.
– Кем работаете?
– Преподаю в Лейкмонт-колледже.
– Женаты?
– Да. – Я машинально трогаю обручальное кольцо.
Кольца нет.
Господи!
Медсестра закатывает рукав рубашки на моей левой руке.
– Как зовут вашу жену? – продолжает доктор.
– Дэниела.
– У вас хорошие отношения?
– Да.
– Вы не думаете, что она беспокоится? Может быть, нам стоит позвонить ей?
– Я пытался.
– Когда?
– Примерно час назад. Из дома. Отвечал кто-то другой. Неправильный номер.
– Вы могли ошибиться с набором.
– Я знаю номер телефона моей жены.
– Уколы хорошо переносите, мистер Дессен? – спрашивает медсестра.
– Да.
Она стерилизует место для укола и вдруг говорит:
– Доктор Рэндольф, посмотрите.
На руке, там, где Лейтон делал мне укол, остался след от иглы.
– Когда это случилось? – спрашивает врач.
– Не знаю. – Рассказывать о лаборатории, из которой я сбежал, пожалуй, не стоит.
– Не знаете, кто сделал вам укол в руку?
– Нет.
Рэндольф кивает своей помощнице.
– Будет немножко больно, – предупреждает она.
– Ваш сотовый с вами? – спрашивает доктор.
– Я не знаю, где он.
Медик берет планшет.
– Пожалуйста, скажите еще раз, как зовут вашу жену. И продиктуйте номер телефона. Мы постараемся связаться с ней.
Я снова называю имя Дэниелы и называю номера телефонов, ее мобильный и наш домашний. Кровь бежит в пластиковую пробирку.
– Просканируете мозг? – осведомляюсь я. – Посмотрите, что там делается?
– Конечно.

* * *

Меня отводят в отдельную палату на восьмом этаже.
Я умываюсь в ванной, сбрасываю туфли и забираюсь на кровать.
Усталость затягивает в сон, но ученый у меня в голове отключаться не спешит.
Мысли вертятся, и остановить их мне не по силам.
Я формулирую и отвергаю гипотезы. Пытаюсь приложить логику ко всему случившемуся со мной сегодня. Я не знаю, что реально, а что нет. Не уверен даже, женат я или нет.
Впрочем… Стоп. Подожди.
Поднимаю левую руку и рассматриваю безымянный палец.
Кольца нет, но доказательством его существования может служить слабая вмятинка у основания пальца. Оно было. Оно оставило след.
Значит, его кто-то забрал.
Я касаюсь вмятинки пальцем, с ужасом и успокоением сознавая, что она – единственное напоминание о моей реальности.
Интересно…
Что будет, когда исчезнет и этот последний физический след моего брака?
Когда не будет уже никакого якоря?
Затянутое тучами небо над Чикаго угрюмо багровеет к рассвету, и я наконец сдаюсь на милость сна.

Глава 4

Стук передней двери застигает Дэниелу в тот момент, когда ее руки погружены в теплую мыльную воду. Она оставляет в покое кастрюлю, которую с ожесточением трет последние полминуты, выпрямляется и, услышав приближающиеся шаги, оглядывается через плечо.
Джейсон появляется в проходе между кухней и столовой с дурацкой – как сказала бы ее мать – ухмылкой на губах.
Дэниела снова поворачивается к раковине.
– Твоя тарелка в холодильнике.
Поглядывая в запотевшее стекло окна над мойкой, она видит, как муж ставит на столешницу сумку с покупками и направляется к ней.
Он обнимает ее за талию.
– Если думаешь откупиться парой пинт мороженого, то я даже не знаю, что и сказать, – говорит женщина полушутливо.
Мужчина прижимается к ней и, обжигая ухо горячим дыханием с запашком виски, шепчет:
– Жизнь так коротка! Не злись. Не трать время впустую.
– Так как же сорок пять минут превратились в почти три часа?
– Точно так же как один стаканчик превращается в два, а два – в три, и дальше в том же духе. Чувствую себя прескверно.
От губ Джейсона, прижавшихся к шее Дэниелы, у нее по спине пробегает легкая, трепетная дрожь.
– Легко ты не отделаешься, – говорит она.
Теперь он целует ее под ухом. Когда такое было в последний раз? Дэниела уже и не помнит.
Он опускает руки в воду.
Переплетает свои пальцы с ее.
– Тебе надо поесть, – говорит женщина. – Я разогрею.
Она пытается пройти мимо него к холодильнику, но он не пропускает, встает у нее на пути.
Теперь они стоят лицом к лицу. Она смотрит ему в глаза, и, может быть, от того, что оба они выпили, воздух сгущается, как будто каждая молекула зарядилась энергией.
– Господи, как же я по тебе соскучился!
– Признайся-ка честно, сколько ж ты выпил с…
Он снова целует ее, прижимает к шкафчикам так, что столешница режет ей спину, шарит по бедрам, рвет рубашку из джинсов, и его ладони обжигают кожу…
Она отталкивает его к столу.
– Господи, Джейсон!
В приглушенном свете кухни Дэниела смотрит на него пристально, пытаясь понять, что это за энергия, с которой он вернулся домой.
– С тобой там что-то случилось, – заявляет она.
– Ничего не случилось. Просто потерял счет времени.
– Ничего? И ты не заболтался с какой-нибудь девчушкой из компании Райана и не почувствовал себя двадцатипятилетним? И не заявился домой с пружиной в штанах, притворяясь…
Джейсон смеется. Весело.
– Что?
– Так ты думаешь, все дело именно в этом? – Мужчина снова наступает. – Я вышел из бара – голова на плечах, а мысли в разлете. Вообще ни о чем не думал. Ступил с тротуара на проезжую часть, а там такси. Повезло, что он еще не размазал меня по всей дороге. Напугал до смерти. Не знаю, как это объяснить, но с того момента – в бакалейном, пока шел домой, и вот теперь в кухне – я чувствую себя по-другому. Живым. Как будто впервые взглянул на жизнь ясными глазами. Взглянул и увидел все, за что должен ее благодарить. За тебя. За Чарли.
Злость в душе Дэниелы начинает таять.
– Мы так погрязли в рутине, так привыкли идти в колее, что перестали видеть наших любимых такими, какие они есть, – продолжает Джейсон. – Но сегодня, прямо сейчас, ты для меня та же, что и тогда, когда мы только встретились, когда твой голос и твой запах были целой новой страной… Я, наверное, несу бред.
Дэниела подходит к нему, берет его лицо в ладони, целует.
А потом, взяв за руку, ведет наверх.
В коридоре темно, и она не может вспомнить, когда муж делал что-то такое, отчего ее сердце колотилось вот так, как сейчас.
У комнаты Чарли Дэниела останавливается на секунду, прикладывает ухо к двери и слышит приглушенную, ревущую в наушниках музыку.
– Горизонт чист, – шепчет она.
Осторожно, едва ли не на цыпочках, они проходят по скрипучему коридору.
В спальне Дэниела запирает двери и выдвигает верхний ящик комода, чтобы поискать свечу, но Джейсону не терпится. Он тянет ее к кровати, толкает на постель и наваливается сверху, целует, запускает руки под одежду, шарит жадно по телу.
Она чувствует что-то влажное на щеках, на губах.
Слезы.
Его слезы.
Она сжимает ладонями его лицо.
– Почему ты плачешь?
– У меня было такое чувство, будто я тебя потерял.
– Ты не потерял меня, Джейсон. Я здесь, малыш. С тобой. Я – твоя.
Он раздевает ее в темноте спальни, а она думает, что никогда и никого не хотела так отчаянно, как его сейчас. Злость и раздражение ушли. Сонливость рассеялась. Дэниела как будто вернулась в тот день, когда они впервые занимались любовью у нее в лофте. Бактаун мерцал за огромными окнами, и она приоткрыла их, чтобы впустить бодрящего октябрьского воздуха, и вместе с ним в комнату проникли голоса людей, возвращающихся домой из баров, далекий вой сирен и гул машин громадного отдыхающего города – притихшего, но не умолкнувшего до конца, не отключившегося полностью, лишь сбавившего обороты до уютного, успокаивающего ворчания.
На пике экстаза Дэниела изо всех сил старается не вскрикнуть, но сдержаться не получается. Ни у нее, ни у Джейсона.
Сегодня не получается.
Потому что сегодня что-то изменилось. Изменилось к лучшему.
Нет, они не были несчастны эти несколько последних лет. Даже наоборот.
Но она давно-давно не испытывала этого ощущения сумасшедшей, головокружительной любви, которое вскипает в самом низу живота и опрокидывает мир навзничь.

Глава 5

– Мистер Дессен?
Я вздрагиваю и просыпаюсь.
– Привет. Извините…
Сверху вниз на меня смотрит женщина – невысокая, зеленоглазая, с рыжими волосами и в белом лабораторном халате. В одной руке у нее чашка кофе, в другой – планшет.
Сажусь.
За окном, которое рядом с моей кроватью, день, и первые пять секунд я совершенно не представляю, где нахожусь.
Низкие тучи окутали город, отрезав его профиль на высоте в тысячу футов. Глядя через стекло, я вижу озеро и две мили чикагских кварталов, заполняющих пространство между больницей и озером, – под мрачной, среднезападной серостью все выглядит приглушенным и размытым.
– Мистер Дессен, вы знаете, где находитесь?
– В больнице «Чикаго-Мёрси».
– Верно. Прошлой ночью вы, будучи в состоянии дезориентации, обратились в службу экстренной медицинской помощи. Вас принял один из моих коллег, доктор Рэндольф. Уходя сегодня утром по окончании смены, он передал мне вашу карту. Я – Джулианна Спрингер.
Из моего запястья к пластиковому мешочку, подвешенному к металлической стойке, тянется тонкая трубка.
– Что вы мне даете? – интересуюсь я.
– Всего лишь аш-два-о. У вас было сильное обезвоживание. Как самочувствие сейчас?
Провожу экспресс-самодиагностику.
Тошнота.
Голова раскалывается.
Во рту – как будто ваты наелся.
Показываю пальцем в окно.
– Как там. Хмурое похмелье.
За физическим дискомфортом таится сокрушительное ощущение пустоты, которая будто низвергается прямо на мою душу.
Меня словно выпотрошили.
– Готовы результаты магнитно-резонансной томографии, – говорит врач, включая планшет. – Показатели нормальные. Был неглубокий кровоподтек, но ничего серьезного. А вот токсикологический скрининг пролил некоторый свет. Мы нашли следы алкоголя, и это вполне соответствует тому, что вы рассказали доктору Рэндольфу, но есть и кое-что еще.
– Что?
– Кетамин.
– Не сталкивался с таким.
– Это анестетик. Применяется при хирургических вмешательствах. Среди побочных эффектов значится краткосрочная амнезия. Вот вам и объяснение дезориентации. Но токсикологический скрининг показал не только кетамин, а еще нечто, чего я никогда прежде не видела. Некое психоактивное соединение. Сказать по правде, необычный коктейль. – Джулианна отпивает кофе. – Должна спросить – вы сами эти средства не принимали?
– Разумеется, нет.
– Прошлой ночью вы назвали доктору Рэндольфу имя вашей жены и пару телефонных номеров.
– Да, номер ее сотового и нашего домашнего.
– Я пыталась дозвониться до нее все утро, но мобильный, номер которого вы назвали, принадлежит некоему парню по имени Рэй, а звонок по наземной линии сразу переводится на голосовую почту.
– Можете прочитать мне ее номер?
Спрингер называет номер сотового Дэниелы.
– Все правильно, – говорю я.
– Уверены?
– На сто процентов.
Врач снова смотрит на планшет, и я, воспользовавшись паузой, спрашиваю:
– Эти вещества, что вы нашли у меня в крови, они могли вызвать длительное измененное состояние?
– Вы имеете в виду бредовые идеи? Галлюцинации?
– Да.
– Буду с вами откровенна, я не знаю, что это за соединение, и, следовательно, не могу с уверенностью сказать, как оно могло подействовать на вашу нервную систему.
– То есть оно может действовать и сейчас?
– Я не знаю, каков период его полураспада и сколько времени может потребоваться организму, чтобы избавиться от него. Но в данный момент вы не кажетесь мне человеком, находящимся под воздействием чего-либо.
Память о событиях прошедшей ночи начинает понемногу восстанавливаться.
Я вижу, как вхожу, голый и под дулом револьвера, в какое-то заброшенное здание.
Вспоминаю укол в шею.
И другой, в ногу.
В памяти всплывают фрагменты странного разговора с человеком, лицо которого скрывала маска гейши.
Помещение со старыми генераторами, наполненное лунным светом.
Мысль о прошлой ночи несет эмоциональный вес реальной памяти, но присутствует в ней и фэнтезийная подкладка сна или кошмара. Что со мной сделали в том старом здании?
Спрингер пододвигает стул поближе к кровати и садится. Теперь я вижу веснушки на ее лице, отчего оно выглядит так, словно его посыпали песком.
– Давайте поговорим о том, что вы сказали доктору Рэндольфу. Он записал… – Она вздыхает. – Извините, у него жуткий почерк. «Пациент говорит: Мой дом – не мой дом». Вы также сказали, объясняя, откуда у вас на лице синяки и царапины, что за вами гнались, но когда вас спросили, почему за вами гнались, ответа дать не смогли. – Женщина поднимает глаза от экрана. – Вы – преподаватель?
– Верно.
– И преподаете в…
– В Лейкмонт-колледже.
– Тут вот какая штука, Джейсон. Пока вы спали и после того, как нам не удалось найти какие-либо следы вашей жены…
– Что значит «не удалось найти»? Что вы хотите этим сказать?
– Ее имя – Дэниела Дессен, так?
– Да.
– Ей тридцать девять лет?
– Да.
– Так вот, мы не нашли никого, кто соответствовал бы этим параметрам, во всем Чикаго.
Новость сражает меня наповал. Я отвожу глаза от доктора Спрингер и смотрю в окно. Там так серо, что даже время дня не определить. Утро, полдень, вечер – сказать невозможно. На другой стороне стекла прилепились капли дождя.
Я даже не уверен, чего стоит бояться – того, что эта реальность может оказаться правдой, или же того, что в голове у меня все распадается на кусочки. Вариант с опухолью мозга, на которую можно было списать происходящее, нравился мне больше. Этот вариант, по крайней мере, что-то объяснял.
– Джейсон, мы позволили себе проверить вас. Ваше имя. Профессию. Все, что смогли найти. Я задам вам вопрос, а вы ответьте. Но будьте очень внимательны. Вы действительно полагаете, что преподаете физику в Лейкмонт-колледже?
– Я не предполагаю. Так оно и есть.
– Мы просмотрели веб-страницы отделений естественных наук всех университетов и колледжей в Чикаго. Включая и Лейкмонт. Ни в одном из них профессора Дессена нет.
– Не может быть. Я преподаю там с…
– Пожалуйста, дайте мне закончить, потому что кое-какую касающуюся вас информацию мы все же нашли. – Доктор печатает что-то на планшете. – Джейсон Эшли Дессен. Родился в тысяча девятьсот семьдесят третьем году в Денисоне, штат Айова. Родители – Рэндал и Элли Дессен. Здесь сказано, что ваша мать умерла, когда вам было восемь лет. Позвольте спросить, от чего?
– У нее было слабое сердце, и она заболела гриппом, который привел к воспалению легких.
– Очень жаль, сочувствую. – Джулианна снова опускает глаза и продолжает читать: – В тысяча девятьсот девяносто пятом вы получили степень бакалавра в Университете Чикаго. В две тысячи втором – степень доктора философии в том же университете. Пока все правильно?
Я киваю.
– В две тысячи четвертом году отмечены премией Павиа, и в том же году журнал «Сайенс» почтил вас статьей, в которой ваша работа была охарактеризована как «прорыв года». Вы – приглашенный лектор в Гарварде, Принстоне, Беркли. – Доктор смотрит на меня, встречает мой растерянный взгляд и поворачивает планшет так, чтобы я сам смог увидеть страницу «Википедии», посвященную Джейсону Э. Дессену.
Мой синусный ритм на кардиомониторе заметно ускоряется.
– Вы не опубликовали ничего нового и не приняли ни одного связанного с преподавательской деятельностью предложения после две тысячи пятого года, когда стали руководителем лаборатории реактивного движения «Скорость». Здесь также сказано, что восемь недель назад ваш брат подал заявление о вашем исчезновении и что вас не видели на публике уже более года.
Удар такой, что я не могу вдохнуть.
Кардиомонитор отзывается на повышение кровяного давления тревожным скрипучим попискиванием.
В дверях появляется дородный медбрат.
– У нас все хорошо, – говорит доктор Спрингер. – Вы не могли бы сделать так, чтобы эта штука замолкла?
Медбрат подходит к монитору и убирает звуковой сигнал.
Подождав, пока он уйдет, врач касается моей руки.
– Я хочу помочь вам, Джейсон. Вижу, вы напуганы. Не знаю, что с вами случилось, и у меня такое чувство, что и вы этого не знаете.
Ветер с озера крепчает. Капли скользят по стеклу, смешивая мир за окном в импрессионистский городской пейзаж – серое пятно, расцвеченное мерцанием далеких фар.
– Я позвонила в полицию. Они пришлют детектива. Тот возьмет показания и постарается выяснить, что случилось с вами прошлой ночью. Это первое, что мы сделаем. Дальше. Связаться с Дэниелой мне не удалось, но я нашла контактную информацию вашего брата Майкла, живущего в Айова-сити. С вашего разрешения я хотела бы позвонить ему, сообщить, что вы здесь, и обсудить с ним ваше состояние.
Я не знаю, что сказать. С братом я не разговаривал уже два года.
– Не уверен, что хочу, чтобы вы ему звонили, – отвечаю я неохотно.
– Понимаю, но позвольте кое-что пояснить. В соответствии с Законом об ответственности и переносе данных о страховании здоровья, если, по моему мнению, мой пациент не может высказаться «за» или «против» раскрытия личной информации вследствие невменяемости или чрезвычайных обстоятельств, я уполномочена решить, отвечает ли раскрытие таковой информации члену семьи или другу вашим интересам. Полагаю, что ваше теперешнее психологическое состояние можно квалифицировать как невменяемость, и, соответственно, консультация с кем-либо, хорошо знающим вас, будет служить вашим интересам. Поэтому я намерена позвонить Майклу.
Доктор опускает глаза, как будто ей не хочется говорить мне, что будет дальше.
– Третье и последнее. Для оценки вашего состояния нам необходимо заключение психиатра. Я намерена перевести вас в центр психологического здоровья Чикаго-Рид. Это неподалеку, в Норт-сайде.
– Послушайте, да, согласен, я не вполне понимаю, что именно происходит, но я и не сумасшедший, – вздыхаю я. – И с психиатром поговорил бы с радостью. Мне даже нравится такой вариант. Но согласия на помещение куда бы то ни было, если вы об этом просите, я не дам.
– Я ничего не прошу, Джейсон. При всем к вам уважении решать в данном случае уже не вам.
– Извините?
– По закону, если я считаю, что вы представляете угрозу для себя или других, у меня есть право дать распоряжение о принудительном задержании сроком до семидесяти двух часов. Послушайте, для вас сейчас это самое лучшее. Вы не в состоянии…
– Я пришел сюда сам, по собственной воле и без чьей-либо помощи, потому что хотел понять, что со мной не так.
– И правильно поступили. Именно это мы и собираемся сейчас сделать: выяснить, чем вызван этот разрыв с реальностью, и определить лечение, необходимое для вашего полного выздоровления.
Монитор фиксирует новый подъем кровяного давления.
Чего мне сейчас не нужно, так это того, чтобы он снова поднял тревогу.
Я закрываю глаза и делаю глубокий вдох.
Медленно выдыхаю.
Еще один забор кислорода.
Показатели падают.
– Итак, вы собираетесь поместить меня в резиновую камеру, отобрать ремень, острые предметы и закормить лекарствами до состояния ступора? – уточняю я.
– Ничего подобного. Вы пришли в больницу, потому что хотели, чтобы вам помогли, ведь так? Что ж, это первый шаг. Я хочу, чтобы вы доверяли мне. – Доктор Спрингер поднимается со стула и несет его через комнату к телевизору. – А пока отдыхайте. Полицейские должны скоро быть, и уже сегодня вечером мы перевезем вас в Чикаго-Рид.
Я провожаю ее взглядом с ощущением нарастающего беспокойства и тревоги.
Что, если островки веры и обрывки воспоминаний, составляющие суть моей личности – профессия, Дэниела, сын, – всего лишь трагические перебои, ложные срабатывания в серой материи у меня между глазами? Буду ли я сражаться за то, чтобы оставаться тем, кем себя считаю? Или отрекусь от этого человека и всего, что он любит, и приму личину того, кем хотел бы видеть меня этот мир?
А если я и впрямь лишился рассудка, что тогда?
Что, если все, что я знаю, ошибочно?
Нет. Стоп .
Я не схожу с ума.
У меня в крови обнаружены наркотики. На лице и теле остались синяки с прошлой ночи. Мой ключ открыл дверь того дома, который на самом деле не мой. У меня в мозгу нет никакой опухоли. На пальце имеется вмятина от обручального кольца. Я нахожусь в больничной палате, и все это происходит на самом деле.
Я не имею права считать себя сумасшедшим.
Я должен решить эту проблему.

* * *

Дверь лифта открывается в больничный вестибюль, и я прохожу мимо двух мужчин в дешевых костюмах и мокрых плащах. Они похожи на копов, и когда наши взгляды встречаются, я ловлю себя на мысли, что эти двое, возможно, приехали за мной.
Кабина уносит их вверх, а я миную зону ожидания и направляюсь к автоматической двери. Поскольку я находился в неохраняемом отделении, выбраться из больницы оказалось намного легче, чем представлялось. Я просто оделся, подождал, пока опустеет коридор, и прошествовал мимо медсестринского поста, не обратив на себя ни малейшего внимания.
Внутренне сжавшись, приближаюсь к выходу. Жду, что вот сейчас зазвенит сигнализация, меня окликнут по имени и охранники устремятся ко мне через вестибюль.
За дверью – дождь. Время, похоже, ближе к вечеру. В пользу этого говорит и обилие машин, обычное для окончания рабочего дня – часов примерно для шести.
Я сбегаю по ступенькам, выскакиваю на тротуар и торопливо шагаю до следующего квартала. Оглядываюсь через плечо. Никто за мной не гонится, никто не преследует. По крайней мере, насколько я могу судить.
Вокруг море зонтиков.
Одежда начинает промокать.
Куда я иду? Не знаю.
Заметив какой-то банк, я схожу с тротуара и становлюсь под козырек над входом. Прислонившись к каменной колонне, наблюдаю за проходящими мимо людьми. Дождь монотонно бьет по мостовой.
Из кармана слаксов достаю зажим с деньгами. Ночная поездка на такси нанесла серьезный удар по моим скудным финансам. Наличность сократилась до ста восьмидесяти двух долларов, а мои кредитные карты бесполезны.
О возвращении домой не может быть и речи, но в нашем районе, всего в паре кварталов от моего особняка, есть дешевый отель, комната в котором, судя по его убогому виду, мне по карману.
Снова иду под дождем.
Темнеет с каждой минутой.
И холодает.
Ни пальто, ни куртки у меня нет, и уже через два квартала я мокрый насквозь.

* * *

Отель «Дейз инн» занимает здание напротив бара «Виллидж тэп».
Только вот не все так просто. Тент совсем другого цвета, да и весь фасад выглядит непривычно – шикарнее и дороже. Здесь определенно какие-то роскошные апартаменты. Мало того, у входа стоит под зонтиком швейцар. Рядом с ним женщина в черном тренче, для которой он пытается остановить такси.
А на той ли я улице?
Бросаю взгляд на корнер-бар.
В витрине должна мигать неоновая вывеска «ВИЛЛИДЖ ТЭП», но вместо нее я вижу крепкую деревянную панель с латунными буквами, прикрепленную к штанге, раскачивающейся над входом и поскрипывающей на ветру.
Я иду дальше, быстрее и быстрее. Дождь бьет в глаза.
Иду мимо шумных закусочных.
Мимо ресторанов, готовящихся встретить вечерний наплыв посетителей – сияют бокалы, приборы аккуратно разложены на белых льняных скатертях, официанты запоминают меню.
В незнакомой кофейне гремит, усердно перемалывая свежие зерна, эспрессо-машина.
Наше с Дэниелой любимое итальянское заведение выглядит именно так, как и должно, напоминая, что я не ел почти двадцать четыре часа.
Но я не останавливаюсь. Я иду и иду.
Пока не промокаю до нитки.
Пока меня не начинает трясти от холода.
Пока сумерки не спускаются на город и я не оказываюсь перед трехэтажным отелем с решетками на окнах и бьющей в глаза огромной вывеской над входом:

ОТЕЛЬ «РОЯЛЬ»

Не обветшалый и не грязный в прямом смысле слова. Просто забытый. Переживший свои лучшие времена. Такой осталась в моей памяти гостиная в фермерском доме прадедушки в Айове. Старая, отслужившая свое мебель в этом отеле выглядит так, словно стоит там тысячу лет, застывшая во времени, не замечающая, что остальной мир ушел вперед. В воздухе висит запах плесени, а спрятанная аудиосистема ненавязчиво играет джаз. Что-то из 1940-х.
Старичок в смокинге, занимающий место в каморке портье, и глазом не ведет, увидев перед собой промокшего насквозь человека. Просто берет 95 долларов сырой наличности и подает мне ключ от комнаты на третьем этаже.
Лифт страдает судорогами, и пока он ползет вверх, кряхтя, со всей грацией карабкающегося по ступенькам толстяка, я рассматриваю свои искаженные черты в бронзовых дверях кабинки. Свою комнату обнаруживаю, пройдя до середины тускло освещенного коридора, и еще с минуту сражаюсь с допотопным замком.
Номер, мягко говоря, скромный. Одноместная кровать с шаткой металлической рамой и комковатым матрасом. Ванная размером с кладовую. Комод. Ламповый телевизор. И стул возле окна, за которым что-то светится по другую сторону стекла.
Я обхожу кровать, задергиваю штору и выглядываю на улицу. Прямо передо мной верхний край вывески. Я даже вижу, как дождь падает сквозь зеленый неоновый свет.
Внизу, на тротуаре, замечаю прислонившегося к фонарному столбу мужчину. Дымок клубится под дождем, сигарета вспыхивает и гаснет в темном пятне под шляпой.
Кого он ждет? Меня?
Может, это паранойя, но я все же подхожу к двери. Проверяю задвижку и вешаю цепочку. Сбрасываю туфли, раздеваюсь и вытираюсь досуха единственным обнаруженным в ванной полотенцем.
Самое лучшее в номере – старинная чугунная батарея под окном. Включаю ее на полную и подставляю руки под ее теплое дыхание.
Вешаю мокрую одежду на спинку стула и подвигаю его поближе к батарее.
В ящике прикроватного столика нахожу гидеоновскую Библию и растрепанный телефонный справочник Чикаго.
Растянувшись на скрипучей кровати, пролистываю справочник до буквы «Д» и ищу свою фамилию.
Нахожу быстро.
Джейсон Э. Дессен.
Адрес правильный.
Номер телефона правильный.
Телефон стоит тут же, на столике. Снимаю трубку и набираю номер. После четвертого гудка слышу мой собственный голос: «Привет, вы дозвонились до Джейсона, хотя и не вполне, потому что меня здесь нет и ответить вам я не могу. Это запись. Что делать, вы знаете».
Я кладу трубку, не дождавшись сигнала.
Запись в голосовой почте не та, что у нас дома.
Безумие наступает снова, грозя скрутить меня в позу зародыша и расколоть на миллион кусочков.
Но я отгоняю его, повторяя свое новое заклинание.
Я не имею права считать себя сумасшедшим.
Я должен решить эту проблему.
Экспериментальная физика – да что там, вся наука! – тем и занимается, что решает проблемы. Вот только все сразу решить невозможно. Нужно выбрать самую важную. Определить главную цель. Но столкнувшись с громадьем проблем, теряешь концентрацию.
Вот почему начинать следует с малого. Заняться решением посильных задач. Создать своего рода плацдарм. И после того, как ты возьмешься за работу, главный вопрос понемногу начнет проясняться. Так бывает, когда для того, чтобы охватить весь фотомонтаж и воспринять образ в целом, нужно отступить, отойти на несколько шагов.
Мне надо отделить себя от страха, паранойи, ужаса и взяться за проблему так, как если бы я работал в лабораторных условиях – решая поочередно мелкие вопросы.
Создавая тот самый плацдарм.
Самый главный на данный момент вопрос звучит так: что со мной случилось? Дать ответ на него невозможно. Пока невозможно. Кое-какие смутные подозрения у меня, конечно, есть, но подозрения ведут к предвзятости, а предвзятость отнюдь не ведет к истине.
Почему Дэниелы и Чарли не было вчера вечером дома? Почему у меня сложилось впечатление, будто я живу один?
Нет, этот вопрос слишком большой и сложный. Сужаем поле данных.
Где Дэниела и Чарли?
Уже лучше, но нужно сократить еще больше. Где Чарли, знает Дэниела.
Следовательно, начать надо вот с этого: где Дэниела?
Эскизы, которые я видел на стенах в доме, который не мой дом, созданы Дэниелой Варгас. И она подписала их своей девичьей фамилией. Почему?
Я поднимаю руку так, чтобы на нее падал неоновый свет из окна.
Вмятинки на безымянном пальце не видно. Она исчезла.
А может, ее и не было?
Я отрываю нитку от растрепавшегося низа шторы, обматываю ею палец и завязываю узелок – как физическое напоминание о мире и жизни, которые знаю.
Возвращаюсь к телефонной книге, нахожу раздел на «В», пролистываю до Дэниелы Варгас. В Чикаго она такая одна. Вырываю всю страницу и набираю ее номер.
Звук родного голоса, пусть даже и записанного, трогает едва ли не до слез, хотя само сообщение только добавляет беспокойства.
«Вы дозвонились до Дэниелы. Меня нет – пишу. Оставьте сообщение. Чао».

* * *

Через час одежда теплая и почти сухая. Я умываюсь, одеваюсь и спускаюсь по лестнице в фойе.
На улице по-прежнему ветрено, но дождь ослабел.
Мужчина, куривший сигарету у фонарного столба, исчез.
От голода немножко кружится голова.
Миную с полдесятка ресторанов и наконец нахожу такой, который не опустошит мои карманы, – пеструю, закопченную пиццерию, где пиццу по-чикагски подают огромными кусками в глубоких тарелках. Внутри свободных мест нет, так что ем на тротуаре, уплетаю за обе щеки. Интересно, то ли это пицца претерпела изменения к лучшему, то ли я настолько проголодался, что уже не разбираю вкуса.
Адрес Дэниелы в Бактауне. После пиццерии у меня осталось 75 долларов. Можно было бы взять такси, но я решаю пройтись пешком.
Потоки машин и пешеходов достигают уровня, привычного для пятничного вечера, и воздух заряжается соответствующей энергией.
Я беру курс на восток – искать свою жену.

* * *

Дом Дэниелы – здание из желтого кирпича, фасад которого увит покрасневшим от недавних холодов плющом. Ее девичья фамилия – вторая снизу в первой колонке жильцов на старомодной латунной панели.
Нажимаю кнопку три раза – никто не отвечает.
За высоким оконным стеклом сбоку от двери вижу женщину в вечернем платье и пальто. Она идет по вестибюлю, и ее каблучки звонко цокают по каменному полу. Я отступаю от окна и отворачиваюсь. Дверь открывается.
Женщина говорит по сотовому и, проходя мимо, оставляет легкий запах алкоголя. Похоже, она уже в предвкушении вечернего приключения и, спускаясь по ступенькам, не обращает на меня ни малейшего внимания.
Я успеваю остановить дверь до того, как она захлопнется, и поднимаюсь по лестнице на четвертый этаж.
Дверь Дэниелы в самом конце коридора.
Стучу. Жду.
Ответа нет.
Выхожу в вестибюль, раздумывая, что делать дальше. Ждать здесь ее возвращения? А если ее нет в городе? И что она подумает, если, вернувшись в квартиру, увидит меня болтающимся у дома, как какого-нибудь маньяка?
Подходя к выходу, замечаю доску объявлений, сплошь покрытую листочками – тут и извещения об открытии художественных галерей, и объявления о предстоящих книжных чтениях, и уведомления о поэтических состязаниях.
В глаза бросается самый большой флаер, помещенный в центре доски. Это даже не простая листовка, а афиша с рекламой выставки Дэниелы Варгас в галерее под названием «ШАРМ».
Я останавливаюсь, отыскиваю дату открытия.
Пятница, 2 октября.
Сегодня.

* * *

Выхожу на улицу – снова дождь.
Останавливаю такси.
Галерея находится в десятке кварталов от дома, и к тому моменту, когда мы выезжаем на Деймен-авеню, нервы у меня уже натянуты до предела.
Я выхожу из машины и присоединяюсь к хипстерского вида толпе, марширующей под холодным моросящим дождем.
«ШАРМ» размещается в здании бывшей фасовочно-упаковочной фабрики, превращенном ныне в художественную галерею, и очередь желающих попасть внутрь разрослась на полквартала.
Ожидание растягивается до сорока пяти минут, после чего я, несчастный и продрогший под дождем, плачу пятнадцать долларов за входной билет и вместе с группой из десяти человек вхожу в вестибюль. На круговой стене выложены гигантские, в стиле граффити, буквы, составляющие имя и фамилию Дэниелы.
За те пятнадцать лет, что мы вместе, я побывал на многих ее выставках, но никогда не испытывал ничего подобного.
Из скрытой в стене двери выходит худощавый, с бородкой мужчина.
Свет меркнет.
– Я – Стив Конколи, – представляется он, – продюсер того, что вы пришли посмотреть. – Он отрывает пластиковый пакет от диспенсера у двери. – Телефоны складываем в мешочек. Вам вернут их на выходе.
Пакет идет по кругу, наполняясь мобильниками.
– Несколько слов о том, что вы увидите в следующие десять минут вашей жизни. – Художник просит оставить на потом интеллектуальные интерпретации и постараться принять инсталляцию эмоционально. – Добро пожаловать на «Сплетение»!
Конколи забирает пакет с телефонами и открывает дверь.
Я вхожу последним.
В первые секунды мы сбиваемся в кучку в темном, ограниченном пространстве. Дверь захлопывается с гулким эхом, разбегающимся по просторному, напоминающему склад помещению, и все погружается во мрак.
Где-то вверху появляются тусклые пятнышки света.
Звезды.
Выглядят они поразительно настоящими и как будто тлеют. Одни близко, другие далеко, и каждые несколько секунд та или другая срывается и пронзает пустоту, оставляя мерцающий след.
И вот я уже вижу то, что лежит впереди.
– Господи!.. – выдыхает кто-то в нашей группе.
Это лабиринт, построенный из плексигласа и тянущийся, благодаря какому-то визуальному эффекту, в бесконечность под вселенной звезд.
Через панели пробегает волнистая рябь света.
Наша группа нестройно движется вперед.
Входов в лабиринт пять, и я стою у центрального, смотрю, как другие расходятся по разным дорожкам.
Мое внимание привлекает какой-то негромкий звук. Это не столько музыка, сколько белый шум, что-то вроде телевизионных помех – глубокое, ровное шипение.
Выбрав вход, я вступаю в лабиринт. Транспарентность исчезает.
Плексиглас залит почти слепящим светом. Свет повсюду, даже под ногами.
Проходит минута, и на некоторых панелях возникает ряд закольцованных образов.
Рождение – кричащий ребенок, плачущая от счастья мать. 
Осужденный на смерть дрыгает ногами и дергается в петле. 
Метель. 
Океан. 
Расстилающийся пустынный пейзаж. 
Я иду дальше.
Попадаю в тупики.
В слепые повороты.
Видеоряд на панелях ускоряется.
Смятые останки разбитой вдребезги машины. 
Любовники, слившиеся в пароксизме страсти. 
Больничный коридор, медсестры и врачи, показанные глазами больного, которого везут куда-то на каталке. 
Крест. 
Будда. 
Пентаграмма. 
Символ мира. 
Ядерный взрыв. 
Свет гаснет.
Звезды возвращаются.
Я снова смотрю через плексиглас, только теперь через какой-то цифровой фильтр – статика, роящиеся насекомые и падающий снег, – отчего мои спутники в лабиринте напоминают силуэты, бредущие по бесконечной пустоши.
И вопреки смятению и страху последних двадцати четырех часов, а может быть, именно из-за всего пережитого, то, что я вижу в этот момент, прорывается ко мне и бьет в полную силу.
Я смотрю на других в лабиринте, и у меня такое чувство, что мы не только не в одном помещении, но даже и не в одном пространстве.
Мы в разных, разъединенных мирах и движемся каждый в своем направлении.
В какой-то миг меня переполняет неодолимое ощущение одиночества и потери.
Это не скорбь и не боль, но что-то более древнее, глубинное, первоосновное.
И вслед за осознанием этого приходит ужас – ужас перед окружающим нас беспредельным равнодушием.
Не знаю, этого ли результата рассчитывала достичь своей инсталляцией Дэниела, но для меня он именно таков.
Мы все бредем через холодную пустыню нашего существования, наделяя ценностью и значимостью пустое и никчемное, когда все, что мы любим и ненавидим, все, во что верим, за что сражаемся, убиваем и умираем, столь же бессмысленно, как и спроецированные на плексиглас образы.
У выхода из лабиринта последний ролик: мужчина и женщина, каждый держа за крохотную ручку ребенка, бегут по травянистому склону под чистым голубым небом – с постепенно проявляющимися на панели следующими словами:

НЕТ НИЧЕГО СУЩЕГО. 
ВСЕ – СОН. 
БОГ – ЧЕЛОВЕК – МИР – СОЛНЦЕ, ЛУНА, ЦЕЛИННАЯ БЕСКОНЕЧНОСТЬ ЗВЕЗД – ВСЕ СОН; ВСЕ ВИДЕНИЕ. 
НЕТ НИЧЕГО, КРОМЕ ПУСТОТЫ И ТЕБЯ… И ТЫ – НЕ ТЫ; У ТЕБЯ НЕТ НИ ТЕЛА, НИ КРОВИ, НИ КОСТЕЙ. ТЫ – ВСЕГО ЛИШЬ МЫСЛЬ. 
Марк Твен 

Я вхожу в другой вестибюль, где у пластикового пакета с телефонами столпилась вся наша группа.
Мы проходим дальше – в большую, ярко освещенную галерею с полированным деревянным полом, украшенными произведениями искусства стенами и скрипичным трио. К собравшимся обращается стоящая на возвышении женщина в эффектном черном платье.
Секунд через пять до меня доходит, что это – Дэниела.
Держа в одной руке бокал с красным вином и жестикулируя другой, она – сияет.
– …восхитительнейшая ночь, и я так благодарна вам всем за то, что вы пришли и поддержали мой новый проект. Для меня это очень много значит.
Дэниела поднимает бокал.
– Salud! 
Собравшиеся отвечают тем же, и пока все выпивают, я пробиваюсь поближе к ней.
Она ослепительна. Блистательна. Жизнь бьет из нее фонтаном брызг, и я с трудом сдерживаюсь, чтобы не окликнуть ее. Такой, полной энергии, она была пятнадцать лет назад, когда мы встретились в первый раз. Была до того, как годы жизни – рутина, депрессия, компромисс – превратили ее в женщину, которая делит со мной постель: чудесную мать, замечательную жену, отказывающуюся слушать голосок, напоминающий о том, кем она могла бы стать.
В глазах моей Дэниелы – груз прожитого и отстраненность, пугающая меня порой.
А эта Дэниела как будто парит над землей.
Я стою меньше чем в десяти футах от нее, и сердце у меня колотится – заметит или нет? А потом…
Наши глаза встречаются.
Она открывает рот и замирает – от испуга ли, радости или просто от удивления, что видит меня здесь, я не знаю.
Дэниела проталкивается через толпу, бросается мне на шею и крепко обнимает.
– Господи, поверить не могу! Ты пришел! У тебя все хорошо? Слышала, что ты то ли уехал из страны, то ли пропал, то ли что-то в этом роде…
Я не знаю, что ответить, и выбираю нейтральный вариант.
– Ну, вот я здесь.
Дэниела уже много лет не пользуется никаким парфюмом, но сегодня я ощущаю его аромат, запах Дэниелы-без-меня, запах той Дэниелы, какой она была до того, как наши запахи, ее и мой, смешались в один.
Я не хочу отпускать ее, мне нужно ее прикосновение, но она отстраняется.
– Где Чарли? – спрашиваю я.
– Кто?
– Чарли.
– О ком ты говоришь?
Внутри у меня что-то переворачивается.
– Джейсон?
Она не знает нашего сына.
А есть ли у нас сын?
Существует ли Чарли?
Конечно, существует. Я присутствовал при его рождении. Держал его на руках через десять секунд после того, как он, корчась и крича, появился на свет.
– Всё в порядке? – спрашивает Дэниела.
– Да. Я только что прошел через лабиринт.
– И что делаешь?
– Едва не прослезился.
– Это все благодаря тебе.
– Что ты имеешь в виду?
– Помнишь наш разговор полтора года назад? Когда ты пришел ко мне? Ты вдохновил меня, Джейсон. Занимаясь лабиринтом, я постоянно, едва ли не каждый день, думала о тебе. Думала о том, что ты сказал. Ты разве не видел посвящение?
– Нет, а где оно?
– У входа в лабиринт. Я посвятила экспозицию тебе и пыталась связаться с тобой. Хотела, чтобы ты был сегодня главным гостем. Но тебя никто не мог найти. – Она улыбается. – И вот теперь ты здесь. Это самое главное.
Сердце стучит так быстро, что зал, кажется, вот-вот сдвинется и пойдет по кругу, – а рядом с Дэниелой уже стоит и обнимает ее за талию Райан Холдер.
Твидовый пиджак, седеющие волосы, а еще он бледнее и выглядит далеко не таким подтянутым, как при нашей последней встрече, что совершенно невозможно, поскольку его награждение мы отмечали в «Виллидж тэп» буквально вчера.
– Ну и ну, – говорит Райан, пожимая мне руку. – Мистер Павиа собственной персоной!
– Ребята, – вмешивается Дэниела, – у меня есть обязательства перед публикой, но, Джейсон, после всего этого я устраиваю вечеринку для узкого круга у себя дома. Ты придешь?
– С удовольствием.
Дэниела идет к гостям, и я смотрю ей вслед.
– Выпьешь? – предлагает Холдер.
Господи, да!
Устроители выставки определенно не поскупились – официанты в смокингах прохаживаются с подносами, заставленными закусками и шампанским, а у дальней стены, под триптихом из автопортретов Дэниелы, работает кэш-бар.
Бармен наливает виски – «Макаллан» двенадцатилетней выдержки – в пластиковые стаканчики.
– Знаю, у тебя все отлично, но зато у меня есть вот это, – говорит Райан.
Как странно – еще прошлым вечером, когда он развлекал компанию в местном баре, от него так и разило высокомерием и самодовольством, но сегодня я не вижу ни того, ни другого.
Мы берем наши стаканчики и уединяемся в тихом уголке, подальше от окружившей Дэниелу толпы, которая увеличивается за счет выходящих из лабиринта.
– Как ты? Что нового? В последнее время я, кажется, выпустил тебя из виду.
– Перешел в Чикагский университет.
– Поздравляю. Что преподаешь?
– Клеточную и молекулярную нейробиологию. Заодно веду одно весьма занимательное исследование, затрагивающее префронтальную кору головного мозга.
– Интересная тема.
Райан наклоняется поближе:
– Кстати, слухи ходят самые разные. Все, кто в курсе, только об этом и говорят. Что, мол, ты… – Он понижает голос, – надорвался и тронулся рассудком. Что тебя держат где-то в резиновой комнате. Что ты умер.
– И вот он я. Живой и в полном здравии.
– Значит, тот состав, который я для тебя создал… он сработал, да?
Я смотрю на Райана, совершенно не понимая, о чем речь, и он, не дождавшись скорого ответа, добавляет:
– Ладно, понял. Тебя повязали соглашениями о конфиденциальности.
Пробую виски. Желудок все еще напоминает о себе голодными спазмами, и алкоголь слишком быстро бьет в голову. Завидев возникшего неподалеку очередного официанта, я сметаю с серебряного подноса сразу три мини-киша.
Что бы там его ни глодало, откровенничать мой приятель не спешит.
– Послушай, не хотелось бы жаловаться, – говорит он, – но у меня такое чувство, что я кое-что сделал для тебя и «Скорости». Мы с тобой знаем друг друга давно, и я так понимаю, что ты теперь карьеру в другом месте делаешь, но… Думаю, ты получил от меня, что хотел, и…
– Что?
– Ладно, забудь.
– Нет уж, выкладывай.
– Я только хочу сказать, что ты мог бы выказать немного больше уважения старому колледжскому товарищу.
– О каком составе ты говоришь?
Райан смотрит на меня с плохо скрываемой неприязнью.
– Да пошел ты!
Некоторое время мы молча стоим в стороне, а между тем в зале уже становится тесно.
– Так вы вместе? – спрашиваю я. – Ты и Дэниела?
– Вроде того, – говорит Холдер.
– И что это значит?
– Мы встречаемся… с некоторых пор.
– Ты ведь всегда на нее заглядывался.
Райан только ухмыляется.
Прочесав взглядом толпу, нахожу Дэниелу. Она держится уверенно и с достоинством, в полном соответствии с моментом, и репортеры, слушая ее, торопливо строчат в своих блокнотах.
– Ну, и как оно? – спрашиваю я, хотя и не вполне уверен, что так уж хочу услышать ответ. – У тебя с моей… с Дэниелой?
– Восхитительно. Она – женщина моей мечты.
Райан загадочно улыбается, и следующие три секунды я хочу только одного: убить его.

* * *

В час ночи я сижу на диване в квартире Дэниелы, наблюдая за тем, как она провожает задержавшихся гостей. Последние несколько часов стали тяжелым испытанием – я изо всех сил старался поддерживать разговоры с ее друзьями, одновременно выжидая момента, чтобы остаться с ней наедине. Поймать такой момент будет явно непросто: Райан Холдер, человек, который спит с моей женой, все еще здесь и сейчас развалился в кожаном кресле напротив, и у меня такое чувство, что устроился он надолго, может быть, на всю ночь.
В стакане со льдом еще остался виски, и я потягиваю его понемногу. Я не пьян, но мне хорошо, кайфово, и алкоголь служит неплохим буфером между моей душой и той кроличьей норой, в которую я провалился.
Этой страной чудес, претендующей на то, чтобы быть моей жизнью.
Хочет ли Дэниела, чтобы я ушел? Может быть, я – тот самый последний гость, до которого никак не дойдет, что он злоупотребляет радушием хозяев?
Она закрывает дверь и накидывает цепочку. Затем сбрасывает туфли, ковыляет к дивану и падает на подушку.
– Ну и вечерок.
Затем выдвигает ящик стола возле дивана и достает зажигалку и трубку из цветного стекла.
С «травкой» Дэниела попрощалась, когда забеременела Чарли, и больше к старой привычке не возвращалась. Она затягивается и предлагает трубку мне. Вечерок и впрямь выдался такой, что страньше и быть не может, так что… почему бы и нет?
Словив кайф, мы все сидим в мягко звенящей тишине просторного лофта, стены которого служат демонстрационной площадкой для самых разнообразных произведений искусства. Дэниела подняла жалюзи на огромном, выходящем на юг окне, служащем своего рода задником гостиной, и за стеклом открывается мигающая картина делового центра.
Райан возвращает трубку Дэниеле. Она начинает набивать ее заново, а мой старинный приятель откидывается на спинку кресла и смотрит в потолок, облизывая передние зубы. Я невольно улыбаюсь – эта привычка сохранилась у него еще со школы, когда мы только пробовали «травку».
Смотрю в заполненное огоньками окно. Спрашиваю:
– Насколько хорошо вы двое меня знаете?
Оба, похоже, слегка встрепенулись.
Дэниела кладет трубку на стол и, подтянув колени к груди, поворачивается ко мне.
Райан открывает глаза. Выпрямляется.
– Ты что имеешь в виду? – спрашивает моя жена.
– Вы мне доверяете?
Она наклоняется, тянется ко мне и касается моей руки. Словно удар током.
– Конечно, дорогой.
– Даже когда мы не общались, – говорит Холдер, – я всегда уважал тебя за честность и прямоту.
– Всё в порядке? – озабоченно спрашивает Дэниела.
Я знаю, что делать этого нельзя. Ни в коем случае.
Но делаю.
– Чисто гипотетически. Ученый, преподаватель физики. Живет здесь, в Чикаго. Он не так успешен, как всегда мечтал, но он счастлив, почти всем доволен и женат… – Я смотрю на Дэниелу и вспоминаю слова Райана, сказанные им в галерее. – На женщине своей мечты. У них есть сын. У них все хорошо. Однажды вечером этот человек идет в бар повидаться со старым другом, приятелем по колледжу, недавно получившим престижную награду. И на обратном пути с ним что-то случается. Он не попадает домой. Его похищают. Дело темное, но когда он наконец приходит в себя, то оказывается в некоей лаборатории в Южном Чикаго и обнаруживает, что все изменилось. Дом – другой. Он больше не учитель. И больше не женат на той женщине.
– Так он думает , что все изменилось, или все действительно изменилось? – спрашивает Дэниела. – Что именно ты хочешь сказать?
– Я говорю, что, с его точки зрения, этот мир – уже не его мир.
– У него опухоль мозга, – говорит Райан.
Я смотрю на своего старого друга.
– Магнитно-резонансная томография этого не подтверждает.
– Тогда… может быть, его разыгрывают. Устраивают такой спектакль, в котором предусмотрена каждая мелочь. Я как-то видел такое в кино.
– В доме все по-другому, все не так, как было, хотя прошло лишь восемь часов. И дело не только в том, что на стенах другие картины. Там новая техника. Новая мебель. Даже выключатели перенесены. Такой сложный розыгрыш никто устраивать не станет. Да и зачем? В чем смысл? Он ведь обычный человек. Зачем кому-то так стараться?
– Ну, тогда он просто рехнулся, – заключает Холдер.
– Я не сумасшедший.
В комнате повисает тишина.
Дэниела берет меня за руку.
– Что ты пытаешься нам сказать?
Я смотрю на нее.
– Сегодня в галерее ты упомянула, что толчком к твоей инсталляции послужил наш с тобой разговор.
– Ну да.
– Можешь рассказать мне об этом разговоре?
– А ты не помнишь?
– Ни слова.
– Такого не может быть.
– Пожалуйста, Дэниела.
Пауза. Жена долго всматривается в мои глаза, словно ищет в них подтверждение тому, что я не шучу, потом говорит:
– Думаю, это было весной. Мы не виделись довольно долго и не разговаривали по-настоящему с тех пор, как много лет назад каждый пошел своим, отдельным путем. Я, конечно, не выпускала тебя из виду, следила за твоими успехами и всегда гордилась тобой. В общем, однажды вечером ты пришел ко мне в студию. Без предупреждения, ни с того ни с сего. Сказал, что в последнее время часто думаешь обо мне. Я решила было, что ты просто пытаешься закадрить меня, раздуть старый огонек, но потом поняла, что дело в чем-то другом. Ты серьезно ничего не помнишь?
– Совершенно. Как будто меня здесь и не было вовсе.
– Мы заговорили о твоих исследованиях, о твоем участии в некоем секретном проекте, и ты сказал – я хорошо это помню, – что, возможно, видишь меня в последний раз. И тогда я поняла, что ты пришел не кадрить меня, а попрощаться. Потом ты говорил, что жизнь – это решения, которые мы принимаем, череда выборов, которые мы делаем каждый день, и что ты в нескольких случаях сделал неверный выбор, а самый главный неправильный выбор – в отношении меня. Все было очень эмоционально. В конце концов ты ушел, и я ничего не слышала о тебе до сегодняшнего дня. А теперь у меня вопрос к тебе.
– Спрашивай. – В голове у меня туман после выпивки и «травки», и когда я пытаюсь разобраться в том, что она говорит, меня слегка качает.
– Первое, о чем ты спросил меня сегодня в галерее, знаю ли я, где Чарли. Кто это?
Мне многое нравится в Дэниеле и едва ли не больше всего искренность. Она так устроена, что ее сердце напрямую соединено с языком. Что чувствует, то и говорит – откровенно и бесхитростно, простодушно. Никаких фильтров, никакой самоцензуры. Она никогда не руководствуется расчетом, собственной выгодой.
Вот почему теперь, когда я смотрю ей в глаза и понимаю, что Дэниела нисколько не лукавит, сердце разве что не разрывается пополам.
– Не важно, – отвечаю я.
– Конечно, важно. Мы не виделись полтора года, и ты первым делом спросил меня о том, что не важно?
Я допиваю то, что оставалось в стакане. Разжевываю с хрустом тающий кубик льда.
– Чарли – наш сын.
Дэниела бледнеет.
– Подождите-ка, – резко вступает Райан. – Я думал, мы здесь просто треплемся по пьяной лавочке. Так это что? – Он смотрит на Дэниелу, потом на меня. – Шутка?
– Нет.
– У нас нет никакого сына, и тебе это прекрасно известно, – говорит Дэниела. – Мы не были вместе пятнадцать лет. И это, Джейсон, ты тоже прекрасно знаешь.
Наверное, я мог бы попытаться убедить ее. Я так много знаю об этой женщине – всякие детские тайны, которые она сама открыла за последние пять лет нашего брака. Вот только не дадут ли такие «разоблачения» обратный эффект? Что, если Дэниела сочтет их не доказательствами, а некими трюками? Мошенничеством, фокусами. Пожалуй, самое лучшее – убедить ее, что я говорю правду, и быть предельно искренним.
– Вот что я знаю. Мы с тобой живем в моем доме на Логан-сквер. У нас есть сын, и его зовут Чарли. Я преподаю в Лейкмонт-колледже. Ты – примерная жена и мать, пожертвовавшая артистической карьерой, чтобы стать образцовой домохозяйкой. А ты, Райан… Ты – знаменитый нейробиолог. Ты получил премию Павиа. Ты читаешь лекции по всему миру. Понимаю, это звучит бредово, но у меня нет опухоли мозга, на меня никто не влияет, и я не рехнулся.
Холдер смеется, но в его смехе отчетливо проскальзывает нотка беспокойства.
– Ладно, предположим на минутку, что все, сказанное тобой, – правда. Или, по крайней мере, что ты действительно в это веришь. В этой истории есть неизвестная переменная – то, над чем ты работал последние годы. Этот секретный проект. Что ты можешь рассказать о нем?
– Ничего.
Райан с некоторым трудом поднимается на ноги.
– Уходишь? – спрашивает Дэниела.
– Да. Уже поздно. С меня хватит.
– Послушай, – говорю я. – Дело ведь не в том, что я что-то скрываю и не хочу рассказывать. Не могу. Я ничего этого не помню. Я преподаю физику в колледже. Когда очнулся в лаборатории, меня почему-то приняли за своего, но это не так. Я их не знаю.
Холдер берет шляпу и направляется к двери. Уже у порога он оборачивается и смотрит на меня.
– Ты болен. Давай я отвезу тебя в больницу.
– В больнице я уже был и возвращаться не собираюсь.
Райан переводит взгляд на Дэниелу:
– Хочешь, чтобы он ушел?
Неужели моя жена решит, что не может мне довериться? Она колеблется – наверное, взвешивает, хочет ли остаться наедине с сумасшедшим – и наконец качает головой:
– Всё в порядке.
– Райан, какой состав ты для меня приготовил? – спрашиваю я.
Холдер обжигает меня сердитым взглядом и как будто собирается ответить и даже расслабляется, прикидывая, наверное, безумец я или просто обкурившийся придурок.
Но уже в следующий момент его лицо снова каменеет – решение принято.
– Спокойной ночи, Дэниела, – холодным, твердым голосом произносит он, после чего поворачивается и выходит.
Хлопает дверь.

* * *

В гостевую комнату Дэниела входит в брюках для занятий йогой и топике на бретельках. В руке у нее чашка чая.
Я успел принять душ. Легче не стало, но от меня хотя бы не несет больше нездоровой больничной вонью и «Клороксом».
Сижу на краю матраса. Дэниела протягивает чашку:
– Ромашковый.
Грею ладони на горячей керамике.
– Ты вовсе не обязана это делать. Мне есть куда пойти.
– Не спорь. Ты останешься здесь, у меня. Всё, точка.
Дэниела перелезает через мои ноги и садится рядом, прислонившись спиной к спинке дивана.
Я пробую чай. Теплый, успокаивающий, немножко сладкий.
Она внимательно, словно оценивая заново, смотрит на меня.
– Когда ты пришел в больницу, какой диагноз тебе там поставили?
– Они и сами толком не определились. Решили сбыть меня с рук.
– Поместить в психушку?
– Да.
– А ты не согласился?
– Не согласился. Ушел.
– То есть тебя хотели подвергнуть принудительному заключению?
– Вот именно.
– А может быть, для тебя в данный момент это был бы лучший вариант? Что бы ты сам подумал, если б услышал от кого-то то, что сам рассказываешь сейчас мне?
– Подумал бы, что он спятил. И был бы не прав.
– Хорошо, тогда скажи, что, на твой взгляд, с тобой происходит?
– Не могу сказать, что у меня есть ответ.
– Но ты же ученый! Какая-то теория у тебя есть.
– Мне недостает информации.
– А что подсказывает чутье?
Я отпиваю ромашкового чаю, наслаждаясь разливающимся внутри телом.
– Мы живем в повседневности, совершенно позабыв о том факте, что являемся частью реальности намного более странной и обширной, чем можем себе представить.
Она берет меня за руку, и, хотя эта женщина не та Дэниела, которую я знаю, мне никуда не деться от того простого факта, что я безумно люблю ее. Даже здесь и сейчас, сидя на кровати в этом чужом мире.
Я смотрю в ее испанские глаза, внимательные и ясные, и лишь усилием воли заставляю себя не давать воли рукам.
– Страшно? – спрашивает она.
Я думаю о похитителе, державшем меня на мушке револьвера. О команде из лаборатории, преследовавшей меня до дома и пытавшейся задержать. О мужчине с сигаретой у фонарного столба под окном отеля. Помимо очевидного факта несовпадения элементов моей личности и данной реальности, за пределами этой квартиры есть вполне реальные люди, жаждущие найти меня.
Они уже доставили мне немало неприятностей и, возможно, не прочь продолжить.
И тут же отрезвляющая, как холодный душ, мысль: а что, если они проследили за мной до этого дома?
Не подверг ли я опасности Дэниелу?
Нет.
Если она не моя жена, а только подружка из прошлого пятнадцатилетней давности, то откуда им может быть известно о ней?
– Джейсон, тебе страшно? – повторяет она.
– Очень.
Она протягивает руку, касается моего лица.
– У тебя синяки.
– Я не знаю, откуда они.
– Расскажи мне о нем.
– О ком?
– О Чарли.
– Для тебя это все, наверное, странно…
– Да уж.
– Ну, как я уже говорил, ему сейчас четырнадцать. Почти пятнадцать. День рождения – двадцать первого октября. Родился недоношенным в «Чикаго-Мёрси». Весил всего один фунт и пятнадцать унций. В первый год ему пришлось нелегко, но он – настоящий боец. Сейчас он здоров, а ростом почти с меня.
В глазах Дэниелы стоят слезы.
– Волосы темные, как у тебя, и замечательное чувство юмора. Учится хорошо. Творческая натура, весь в маму. Обожает японские комиксы и скейтборд. Любит рисовать всякие жуткие пейзажи. Думаю, уже можно сказать, что парень в тебя.
– Прекрати.
– Что?
Дэниела зажмуривается, и слезы выскальзывают из уголков ее глаз и скатываются по щекам.
– У нас нет никакого сына.
– Можешь поклясться, что не помнишь его? Что это не какая-то игра? Если ты скажешь сейчас, я не…
– Джейсон, мы расстались пятнадцать лет назад. Если уж совсем точно, ты бросил меня.
– Такого не может быть.
– Накануне я сказала тебе, что беременна. Ты взял время подумать. Потом пришел ко мне и сказал, что принял самое трудное в своей жизни решение. Что ты занят исследованием. Что это исследование в результате принесет тебе большую награду. Ты сказал, что весь следующий год проведешь в «чистой комнате» и что я заслуживаю лучшего. Что наш ребенок заслуживает лучшего.
– Все было не так, – говорю я. – Я сказал, что нам будет нелегко, но мы справимся. Мы с тобой поженились. У нас родился Чарли. Меня лишили финансирования. Ты забросила живопись. Я пошел преподавать в колледж. Ты стала домохозяйкой.
– И тем не менее мы сегодня здесь. Мы не женаты. У нас нет детей. Ты только что пришел с открытия инсталляции, которая должна принести мне славу. Ты сам отмечен какой-то наградой. Я не знаю, что творится у тебя в голове. Может быть, у тебя конкурирующие воспоминания, но я знаю, что реально, а что нет.
Над чашкой поднимается дымок.
– Думаешь, я сумасшедший?
– Понятия не имею, но ты определенно нездоров.
Дэниела смотрит на меня со свойственным ей состраданием.
Словно талисман, я трогаю ниточку на безымянном пальце.
– Послушай, может быть, ты веришь тому, что я говорю, может быть, не веришь, но ты должна знать, что я в это верю. Я бы никогда не стал тебе лгать.
Этот момент – самый сюрреалистический с тех пор, как я пришел в себя в лаборатории. Я сижу в гостевой комнате в квартире женщины, которая является моей женой, но не признает этого; мы говорим о сыне, которого у нас, похоже, нет, и о жизни, которая не наша.

* * *

Я просыпаюсь посреди ночи. Сердце колотится, как сумасшедшее, тьма кружится, и во рту пересохло до тошноты.
Целую жуткую, пугающую минуту я не могу сообразить, где нахожусь.
Дело не в выпивке и не в «травке».
Дело в каком-то более глубоком уровне дезориентации.
Заворачиваюсь в одеяло, но меня все равно трясет. Боль распространяется по всему телу и нарастает с каждой секундой. Дрожат ноги, раскалывается голова.

* * *

Когда я открываю глаза в следующий раз, комнату уже заливает солнечный свет. Дэниела стоит у кровати и смотрит на меня с нескрываемым беспокойством.
– Ты горишь, Джейсон. Я отвезу тебя в больницу.
– Все хорошо.
– По тебе не скажешь. – Любимая кладет мне на лоб холодное полотенце. – Ну как, лучше?
– Лучше, но, пожалуйста, не беспокойся. Я возьму такси и вернусь в отель.
– Только попробуй!

* * *

После полудня лихорадка спадает.
Дэниела готовит простенький куриный супчик с лапшой, и я съедаю его в постели. Она сидит в кресле в уголке, и в ее глазах та самая, хорошо знакомая мне отстраненность.
Она что-то обдумывает и даже не замечает, что я смотрю на нее. Я бы и не смотрел, но не могу оторваться. Да, это моя Дэниела, но…
Волосы у нее короче.
Она в лучшей форме.
Пользуется косметикой.
В этой одежде – джинсах и облегающей футболке – тридцать девять ей никак не дашь.
– Я счастлива? – спрашивает она.
– В каком смысле?
– В той нашей жизни, о которой ты говоришь… я счастлива?
– Ты же вроде бы не хотела об этом говорить.
– Всю ночь не спала. Только об этом и думала.
– По-моему, ты счастлива.
– Хотя и не занимаюсь искусством?
– Вот этого тебе определенно не хватает. Ты встречаешься с друзьями, с теми, кто добился успеха, и я знаю, что ты радуешься за них, но вижу, что тебя это задевает. Как задевает и меня. У нас с тобой это что-то вроде связующего агента.
– Хочешь сказать, мы оба – лузеры?
– Мы не лузеры.
– А мы счастливы? Я имею в виду, вместе.
Я отставляю в сторону чашку с супом.
– Да. Как и в каждом браке, бывают трудные моменты, но у нас есть сын и дом. Мы – семья. И ты – мой лучший друг.
Дэниела смотрит мне в глаза и хитровато улыбается.
– Как у нас по части секса?
Я только смеюсь.
– О, господи, я, что, и вправду вогнала тебя в краску?
– Да уж.
– Но на мой вопрос ты так и не ответил.
– Не ответил.
– Что так? Есть проблемы?
Она со мной флиртует!
– Нет, все прекрасно. Ты просто меня смущаешь.
Дэниела поднимается и идет к кровати. Садится на краешек матраса и смотрит на меня своими большими, глубокими глазами.
– О чем думаешь? – спрашиваю я.
Она качает головой:
– Если ты не спятил и не несешь чушь, то наш разговор – самое странное событие в человеческой истории.

Я сижу в постели. За окном, над Чикаго, тает день.
Буря, принесшая прошлым вечером дождь, умчалась, и небо чистое и ясное. Деревья покраснели и пожелтели, и воздух, по мере того как день близится к вечеру, заряжается особенной энергией и светится золотом, что вызывает у меня ощущение утраты.
Как у Роберта Фроста – «золото, что сохранить нельзя».
В кухне звякают кастрюли и сковородки, открываются и закрываются шкафчики, и запах жарящегося мяса, проплыв по коридору, проникает в гостевую комнату. Я принюхиваюсь – что-то подозрительно знакомое.
Вылезаю из постели – впервые за весь день на ногах держусь вполне уверенно – и направляюсь в кухню.
Играет Бах. На столе – открытая бутылка красного вина. Дэниела режет лук на столешнице. На ней фартук и очки для плавания.
– Пахнет восхитительно, – говорю я.
– Поработать не хочешь?
Я подхожу к электрической плите и поднимаю крышку с глубокой кастрюли.
Поднявшийся с паром аромат уносит меня домой.
– Как себя чувствуешь? – спрашивает Дэниела.
– Будто заново родился.
– То есть лучше?
– Намного.
Традиционное испанское блюдо – рагу с фасолью, всевозможными бобовыми и мясом. Чоризо, панчетта, кровяная колбаса…
Дэниела готовит это рагу раз или два в год, обычно на мой день рождения или в свободный зимний вечерок, когда за окном порхает снег и мы не прочь выпить вина, после чего, не глядя на часы, заняться вместе готовкой.
Я помешиваю в кастрюле и кладу крышку на место.
– Это фасолевое рагу, – объясняет Дэниела, – из…
– Из рецептов твоей матери, – срывается у меня с языка, прежде чем я успеваю остановиться. – А если точнее, твоей бабушки.
Она останавливается.
Оборачивается.
– Давай помогу, – говорю я.
– Что еще ты обо мне знаешь?
– Послушай, согласно моей версии, мы вместе пятнадцать лет. Так что я знаю почти все.
– А согласно моей, мы были знакомы только два с половиной месяца, да и то давным-давно. Однако же ты знаешь о рецепте, который передавался в нашей семье из поколения в поколение.
На секунду в кухне повисает тишина.
Воздух как будто заряжается позитивной энергией, звенящей на некоей частоте у самого порога нашего восприятия.
– Если хочешь помочь, – говорит наконец Дэниела, – то я сейчас готовлю заправку для рагу и могла бы сказать, из чего, но ты ведь и сам, возможно, знаешь.
– Тертый чеддер, кинза и сметана?
Она едва заметно улыбается и поднимает бровь.
– Как я и сказала, ты уже и сам все знаешь.

* * *

Мы обедаем за столом у большого окна. В стекле отражаются огоньки свечей, а за ним сияет большой город – наше местное созвездие.
Все выглядит торжественно. Дэниела прекрасна в отсветах камина, и я спокоен и уверен – впервые с тех пор, как вырвался из лаборатории.
Тарелки пусты, вторая бутылка опустошена. Жена тянется через стеклянный стол и касается моей руки.
– Не знаю, что с тобой происходит, Джейсон, но я рада, что ты меня нашел.
Мне хочется ее поцеловать.
Я потерялся, и она приютила меня.
Приняла, когда мир стал чужим.
Но я не целую ее. Лишь пожимаю ей руку.
– Ты даже не представляешь, что сделала для меня.

* * *

Мы убираем со стола, закладываем посуду в посудомойку и беремся за оставшуюся в раковине.
Я мою. Дэниела вытирает и ставит на полку. Как старая семейная пара.
– Райан Холдер, а? – ни с того ни с сего спрашиваю я.
Она останавливается и смотрит на меня.
– Хочешь поделиться своими соображениями по этому поводу?
– Нет, просто…
– Что? Вы жили в одной комнате в общежитии. Он был твоим другом. Не одобряешь?
– Ты всегда ему нравилась.
– Мы ревнуем?
– Конечно.
– Ох, перестань! Райан – хороший человек.
Дэниела снова берется за полотенце.
– И насколько все серьезно? – спрашиваю я.
– Мы встречаемся иногда. Но свои зубные щетки друг у друга еще не оставляем.
– Думаю, Райан был бы не против. По-моему, он от тебя без ума.
– Еще бы ему не быть! – усмехается Дэниела. – Я ведь потрясающая.

* * *

Я лежу в постели в гостевой комнате. Окно приоткрыто, и через него вливается шум спящего города.
Прошлой ночью я задал себе простой вопрос: где Дэниела ?
А потом нашел ее – успешную художницу. Одинокую.
Мы так и не поженились. У нас не было сына.
Если только я не стал жертвой некоего в высшей степени изощренного розыгрыша, то само существование Дэниелы говорит в пользу вывода, к которому я склоняюсь постепенно в последние сорок восемь часов.
Это не мой мир.
Но что именно означают эти четыре слова? Я еще не уверен. И даже не знаю, как приступить к оценке их полной значимости.
Вот почему я повторяю их снова.
Пробую на вкус.
Прислушиваюсь к ним.
Это не мой мир.

* * *

Тихий стук в дверь. Я вскидываю голову.
– Входи.
Дэниела входит и забирается на кровать.
Я сажусь.
– Всё в порядке?
– Не могу уснуть.
– Что случилось?
Она целует меня. Не так, как та женщина, с которой я прожил пятнадцать лет, но так, как та, с которой я только что встретился пятнадцать лет назад.
Чистая энергия притяжения.
Я уже на ней, мои руки на ее бедрах, тянут вверх атласную сорочку…
…и замирают.
– Почему остановился? – выдыхает Дэниела.
И я почти говорю: «Не могу, ты не моя жена », однако даже это неправда.
Она, Дэниела, – единственный в этом безумном мире человек, который помог мне. Да, может быть, я пытаюсь оправдаться, но я так запутался, так напуган и в таком отчаянном положении, что не только хочу этого, но и не могу без этого. Как, наверное, и она.
Я смотрю в ее глаза, затуманенные и искрящиеся в проникающем через окно свете.
В эти глаза можно падать и падать – до бесконечности.
Она не мать моего сына, не моя жена, мы не прожили вместе пятнадцать лет, но я все равно люблю ее , а не просто ту версию Дэниелы, что живет у меня в голове, в моей истории. Я люблю эту женщину, ту, что подо мной, здесь и сейчас, где бы это ни было, потому что она та же: те же глаза, тот же голос, тот же запах и тот же вкус.
То, что следует дальше, нельзя назвать сеансом образцового супружеского секса. Это – совсем другое: безрассудное, как на заднем сиденье машины, рисковое, потому что никто не думает о какой-то там защите, сумасшедшее и дикое сражение противоположностей.

* * *

Потные, обессилевшие, сплетенные в объятиях, мы лежим и смотрим на огни нашего города.
Я чувствую, как рядом, понемногу сбавляя бег, стучит ее сердце. Тук-тук-тук… 
Медленнее.
Медленнее.
– Все хорошо? – шепотом спрашивает Дэниела. – Я, кажется, слышу, как где-то здесь крутятся колесики.
– Не представляю, что бы я делал, если б не нашел тебя.
– Нашел же. И что бы ни случилось, я здесь, с тобой. Ты ведь это знаешь, да?
Ее пальцы пробегают по моим рукам. Останавливаются на ниточке, повязанной вокруг безымянного пальца.
– Что это?
– Доказательство.
– Доказательство?
– Что я не сумасшедший.
Снова молчание.
Не знаю, который час, но определенно после двух ночи.
Закрываются бары. На улицах тихо и спокойно, как бывает всегда, кроме штормовых ночей.
Окно приоткрыто, и вползающий через щель в комнату холодный воздух щекочет наши влажные от пота тела.
– Мне нужно вернуться домой, – говорю я.
– На Логан-сквер?
– Да.
– Зачем?
– Похоже, там у меня домашний офис. Хочу посмотреть в компьютере, над чем работал, чем занимался. Может быть, найду какие-то бумаги, записки, проливающие свет на то, что со мной происходит.
– Могу отвезти тебя туда утром пораньше.
– Лучше не надо.
– Почему?
– Может быть небезопасно.
– Как это…
Из гостиной доносится громкий стук, как будто кто-то колотит кулаком в дверь. В моем представлении так обычно стучат полицейские.
– И кого это могло принести в такой час? – спрашиваю я.
Дэниела выбирается из постели и, обнаженная, выходит из комнаты.
Не сразу, но я нахожу в смятом одеяле свои «боксеры» и уже натягиваю их, когда она появляется из своей спальни в банном халате.
Мы вместе выходим в гостиную.
Стук в дверь не прекращается.
– Не открывай, – шепчу я.
– Конечно.
Она наклоняется и смотрит в глазок. И как раз в этот момент звонит телефон.
Мы оба вздрагиваем.
Дэниела идет через комнату к кофейному столику, на котором лежит трубка.
Я смотрю в глазок и вижу стоящего в коридоре спиной к двери мужчину. В руке у него сотовый.
– Алло? – говорит Дэниела.
Человек в коридоре весь в черном – ботинки «Док Мартенс», джинсы, кожаная куртка.
– Кто это? – спрашивает Дэниела.
Я подхожу к ней, киваю в сторону двери и одними губами шепчу:
– Он?
Она кивает.
– Что ему нужно?
Она указывает на меня.
Теперь и я слышу мужской голос, доносящийся одновременно из-за двери и из беспроводного телефона.
– Не понимаю, о чем вы говорите. Я живу одна, и не в моих привычках впускать в квартиру незнакомых мужчин посреди ночи.
Дверь с грохотом распахивается, цепочка рвется и летит по полу, а через порог переступает человек с пистолетом и накрученной на ствол длинной черной трубкой.
Держа нас обоих на прицеле, незнакомец ногой толкает дверь, и в лофт вползает запах сигаретного дыма.
– Вы пришли за мной, – говорю я. – Она здесь ни при чем.
Незваный гость на пару дюймов ниже меня, но плотнее. Голова бритая, глаза серые, и взгляд не столько холодный, сколько отстраненный, словно видящий перед собой не человека, а информацию. Единицы и нули. Как машина.
У меня пересыхает во рту.
Между происходящими событиями и моим их восприятием образуется странный зазор. Первое не смыкается со вторым, второе отстает от первого. Нужно что-то делать, что-то сказать, но я парализован внезапностью появления этого человека.
– Я пойду с вами. Только…
Ствол немного сдвигается в сторону от меня и чуточку вверх.
– Подождите, – говорит Дэниела, – не…
Ее обрывают огненная вспышка и глухой хлопок выстрела.
На мгновение меня ослепляет легкий красный туман, а когда он рассеивается, Дэниела сидит на диване, и между ее большими, темными глазами зияет мертвая точка.
Я с криком бросаюсь к ней, но парализующая боль сковывает все тело, зажимает мышцы, и я падаю на кофейный столик, круша стекло и говоря себе, что всего этого не может быть.
Незнакомец поднимает мои беспомощные руки, заводит их мне за спину и связывает запястье крест-накрест кабельной стяжкой.
Слышу рвущийся звук. Он накрывает мой рот полоской плотной клейкой ленты и садится поблизости в кожаное кресло.
Я кричу сквозь ленту, умоляю, прошу, чтобы всего этого не было, но оно есть, и с этим ничего не поделать, ничего не изменить.
Рядом, за моей спиной, звучит мужской голос – спокойный и занимающий более высокий регистр, чем я мог бы представить.
– Привет, я здесь… Нет, почему бы тебе не заглянуть… Вот именно. Там, где мусорные баки. Ворота и задняя дверь открыты. Двоих должно хватить. Мы в неплохой форме, но лучше не задерживаться. Да… Да… О’кей, мысль хорошая.
Парализующий эффект тазера начинает ослабевать, но пошевелиться не хватает сил.
С того места, где я лежу, мне видны ноги Дэниелы ниже колен. Тонкая струйка крови стекает по правой лодыжке, ползет по подъему, между пальцами и собирается в лужицу на полу.
У незнакомца звонит телефон.
– Да, малышка, знаю… не хотел будить тебя… Да. Кое-что подвернулось. Не знаю, может быть, утром. А что, если я, как только вернусь, угощу тебя завтраком в «Голден эппл»? – Он смеется. – О’кей. Тоже тебя люблю. Сладких снов.
В глазах дрожат слезы.
Я снова кричу через ленту. Кричу, пока не срываю голос, и думаю, что лучше бы он застрелил меня или вырубил, сделал что угодно, чтобы только унять эту жуткую боль.
Но ему, похоже, нет до меня никакого дела.
Он просто сидит, не обращая внимания на мои вопли и рев.

Глава 6

Дэниела сидит на открытой трибуне под самым табло, над увитой плющом стеной. Сегодня суббота, последняя домашняя игра регулярного сезона, и она вместе с Джейсоном и Чарли наблюдает за тем, как гости надирают задницу чикагским «Кабз» на их собственном, забитом до предела стадионе.
Теплый и безоблачный осенний денек.
Ни ветерка.
Время как будто остановилось.
Воздух благоухает запахом жареного арахиса.
Попкорна.
Пластиковых стаканчиков, наполненных до краев пивом.
Рев толпы, как ни странно, действует на Дэниелу успокоительно. Они далеко от домашней базы и не замечают отставания щелчка биты от удара – скорость света против скорости звука, – когда игрок отправляет мяч за пределы поля.
Ходить на стадион Дессены начали, когда Чарли был еще мальчишкой, но последний поход на «Ригли филд» случился, наверное, сто лет назад. Когда прошлым вечером Джейсон подбросил эту идею, Дэниела подумала, что их сын не воспылает энтузиазмом, но предложение, должно быть, задело ностальгическую струнку в душе подростка, потому что он тут же согласился пойти – и теперь выглядит счастливым и довольным.
Такая вот идеальная семья, греющееся под солнышком трио, поглощающее хот-доги по-чикагски и наблюдающее за носящимися по яркой зеленой травке игроками.
Сидя между двумя самыми главными в ее жизни мужчинами, потягивая теплое пиво, Дэниела в какой-то момент ловит себя на том, что день воспринимается как-то не так. Связано ли это ощущение с Чарли, Джейсоном или ею самой, она не знает. Чарли весь в игре и, по крайней мере, не проверяет свой телефон каждые пять секунд. Джейсон тоже выглядит довольным, каким она не видела его несколько последних лет. Беззаботность и невесомость – вот какие слова приходят на ум, если наблюдать за ним достаточно долго. Он и улыбается сегодня шире, веселее и непринужденнее.
А еще он постоянно ее трогает.
Но, опять-таки, может быть, это с ней что-то не так.
Может, причиной тому пиво, или особенная кристальная прозрачность осеннего света, или коллективная энергия толпы.
А может, это и есть ощущение жизни, возникающее на бейсбольном матче в отличный осенний денек на стадионе в центре родного города.

* * *

У Чарли на вечер свои планы, так что они забрасывают его к приятелю на Логан-сквер, заезжают домой переодеться, а потом отправляются в центр – без какой-либо программы в уме, не имея в виду какой-либо определенной цели.
Субботняя прогулка.
Старенький, десятилетней давности, «Субурбан» плывет в плотном вечернем потоке машин.
– Кажется, я уже знаю, что хочу сделать в первую очередь, – говорит Дэниела, поглядывая через приборную панель.
Полчаса спустя они сидят в кабинке увешанного цветными гирляндами колеса обозрения.
Неспешно поднимаясь над впечатляющим Военно-морским пирсом, Дэниела любуется изысканной картиной – вычерченным на горизонте профилем их города. Джейсон крепко ее обнимает.
Вагончик достигает высшей точки – сто пятьдесят футов над карнавалом, – когда она, почувствовав прикосновение его пальцев к подбородку, поворачивается к нему лицом.
Кроме них, в кабине никого больше нет.
Даже здесь, на высоте, вечерний воздух напитан сладкими запахами «муравейника» и «сахарной ваты».
Детский смех доносится с карусели.
Радостный женский вскрик раздается со стороны миниатюрной площадки для гольфа далеко внизу.
И настойчивый прорыв Джейсона через все это.
Он целует Дэниелу, и она чувствует, как его сердце громыхает отбойным молотком под ветровкой.
Потом они обедают в симпатичном и не вполне подходящем им по финансам ресторанчике, и все это время разговаривают и разговаривают, чего не случалось давным-давно.
Они никого не обсуждают, не предаются воспоминаниям в духе «А вот когда… », но обмениваются идеями.
Приканчивают бутылочку «Темпранильо».
Заказывают другую.
Подумывают о том, чтобы провести ночь в городе.
Дэниела думает, что уже давненько не видела своего мужа таким страстным, таким уверенным в себе.
В нем снова горит огонь. Он снова влюблен в жизнь.
Где-то на середине второй бутылки Джейсон ловит ее в тот момент, когда она смотрит в окно, и спрашивает:
– О чем думаешь?
– Опасный вопрос.
– Понимаю.
– О тебе.
– А что такое?
– У меня такое чувство, будто ты пытаешься переспать со мной. – Женщина смеется. – В том смысле, что ты стараешься там, где стараться вовсе не обязательно. Мы – старая пара, а ты ведешь себя так, словно… э…
– Ухаживаю за тобой?
– Точно. Пойми меня правильно, я не жалуюсь. Вовсе нет. Это так восхитительно! Наверное, проблема в том, что я не понимаю, откуда это все идет. Ты в порядке? Не случилось ли чего, о чем ты мне не говоришь?
– У меня все хорошо.
– Значит, причина в том, что тебя на днях едва не сбило такси?
– Не знаю, промелькнула ли у меня тогда вся жизнь перед глазами, но, когда я пришел домой, все вдруг предстало в ином свете. Более реальном. В особенности ты. Даже сейчас я как будто вижу тебя впервые, и у меня живот сводит от волнения. Думаю о тебе каждую секунду. Думаю обо всех тех решениях, которые и создали этот момент. Благодаря которым мы сидим сейчас здесь, вдвоем, за этим прекрасным столиком. Думаю о тех событиях, которые могли бы помешать этому случиться, и о том, как все… не знаю…
– Что?
– Как все хрупко. – Джейсон ненадолго замолкает. Лицо у него задумчивое. А потом он снова начинает говорить: – Даже страшно становится, когда понимаешь, что каждая наша мысль, каждое решение, каждый выбор создает ответвление, новый мир. Вот сегодня, после бейсбола, мы пошли сначала на Военно-морской пирс, а потом отправились сюда, на обед – так? Но это только одна версия случившегося. В другой реальности вместо пирса мы могли пойти на симфонический концерт. Или остались бы дома. Или попали бы в автоаварию на Лейкшор-драйв и вообще никуда не доехали бы.
– Но ведь никаких других реальностей не существует.
– Вообще-то они столь же реальны, как и та, в которой в данный момент существуем мы.
– Разве такое возможно?
– Это загадка. Но ключи есть. Большинство астрофизиков считают, что источником силы, удерживающей вместе звезды и галактики – того, благодаря чему работает вся вселенная, – является некая теоретически существующая субстанция, ни измерить, ни наблюдать которую непосредственно мы не можем. Нечто, называемое темной материей. И именно из темной материи состоит большая часть известной вселенной.
– И все-таки что она собой представляет?
– Никто толком не знает. Физики продолжают выстраивать новые теории, стараясь объяснить ее происхождение и суть. Мы знаем, что она обладает гравитацией, как обычная материя, но при этом состоит, должно быть, из чего-то совершенно нового.
– Новая форма материи.
– Совершенно верно. Некоторые сторонники теории струн полагают, что она может быть ключом к существованию мультивселенной.
Дэниела на секунду задумывается, а потом спрашивает:
– Все эти реальности, где они?
– Представь, что ты – рыба, плавающая в пруду. Ты можешь двигаться вперед и назад, из стороны в сторону, но никак не вверх, из воды. Если за тобой наблюдает кто-то, стоящий у пруда, ты даже не догадываешься о его существовании. Для тебя вся вселенная – твой маленький пруд. А теперь представь, что кто-то наклоняется и вынимает тебя из воды. Ты видишь, что весь твой мир – лужица. Ты видишь другие пруды. Деревья. Небо. Ты понимаешь, что являешься всего лишь частичкой огромной, намного более загадочной реальности, чем та, которую представляла себе.
Дэниела откидывается на спинку стула. Отпивает вина.
– Значит, все эти тысячи других прудов здесь, вокруг нас, прямо сейчас, но нам они не видны?
– Совершенно верно.
В таком духе Джейсон говорил и раньше. Не давал ей уснуть допоздна, излагая самые необычайные теории, иногда проверял на ней какие-то мысли, по большей части пытаясь просто произвести впечатление.
Тогда это срабатывало.
Срабатывает и теперь.
Женщина ненадолго отворачивается и глядит в окно возле их столика. Мимо неспешно бежит вода, и свет от окружающих зданий сливается в бесконечное мерцание, скользящее по похожей на выдувное стекло поверхности реки.
Потом она снова смотрит на Джейсона поверх ободка бокала. Их глаза встречаются, и огонек стоящей на столе свечи дрожит между ними.
– И ты думаешь, что где-то там, в одном из тех прудов, есть другой ты, обрекший себя на это исследование? Тот, кто осуществил все те планы, которые когда-то, пока жизнь не встала на пути, строил ты?
Мужчина улыбается:
– Такая мысль приходила мне в голову.
– И есть другая я, ставшая знаменитой художницей? Обменявшая вот это все на то?
Джейсон подается вперед, отодвигает в сторону тарелки и берет обе руки Дэниелы в свои.
– Если там и есть миллион прудов, в которых живут миллионы тебя и меня – живут по-разному, иначе и похоже, – лучше этого, лучше того, что происходит здесь и сейчас, нет и быть не может. И в этом я уверен тверже, чем в чем-либо другом.

Глава 7

Голая лампочка под потолком бросает резкий, моргающий свет на крохотную, тесную камеру. Я лежу на железной кровати. Лодыжки и запястья скованы зажимами и соединены цепями посредством замковых карабинов с рым-болтами в стене.
Дверь закрыта на три запора, но меня так напичкали седативами, что я и пальцем шевельнуть не могу.
Она открывается.
На Лейтоне смокинг.
Очки в проволочной оправе.
Он подходит ближе, и его дыхание приносит запах – сначала одеколона, а потом алкоголя. Шампанское? Откуда его вытащили? С какой-нибудь вечеринки? Бенефиса? К атласному лацкану его смокинга все еще приколота розовая ленточка.
Он опускается на край тонкого, как лист бумаги, матраса.
Лицо у него серьезное.
И на удивление печальное.
– Знаю, Джейсон, ты хочешь сказать мне кое-что. Надеюсь все же, что сначала позволишь сделать это мне. Основную вину за случившееся я принимаю на себя. Ты вернулся, и мы оказались не готовы принять тебя таким, какой ты есть… не совсем здоровым. Мы подвели тебя, и мне очень жаль. Что еще сказать, не знаю. Скажу так. Мне не нравится то, что случилось. Твое возвращение должно было стать праздником.
Даже в этом состоянии, под седативами, меня трясет от горя.
И гнева.
– Человек, который пришел в квартиру Дэниелы, – это ты послал его за мной? – спрашиваю я.
– Ты не оставил мне выбора. Даже малейшая вероятность того, что ты рассказал ей об этой лаборатории…
– Ты приказал ему убить ее?
– Джейсон…
– Ты?
Вэнс не отвечает, но мне достаточно и этого.
Смотрю ему в глаза и думаю только о том, с каким удовольствием разодрал бы в клочья эту физиономию.
– Ты – гребаный…
Я срываюсь. Всхлипываю.
Не могу выбросить из головы жуткий образ: струйка крови, стекающая по голой ноге Дэниелы.
– Мне так жаль, брат. – Лейтон наклоняется, кладет руку мне на локоть, и я чуть не выворачиваю плечо, пытаясь отстраниться.
– Не трогай меня!
– Ты провел в этой палате почти двадцать четыре часа. Мне вовсе не доставляет удовольствия держать тебя прикованным к стене и пичкать успокоительными, но в этом отношении ничего не изменится, пока ты будешь представлять опасность для себя и других. Тебе надо поесть и попить. Готов?
Я смотрю на трещину на стене и представляю, как бью Вэнса головой о стену, пока та не треснет. Как вколачиваю ее в бетон, пока от нее не останется ничего, кроме кровавой каши.
– Джейсон, либо ты позволишь им покормить тебя, либо я сам вставлю тебе в желудок гастрономическую трубку.
Я хочу сказать, что убью его. Убью его и всех, кто есть в этой лаборатории. Я уже готов это сказать, но в последний момент благоразумие берет верх – как-никак я в полной его власти, и он может делать со мной что хочет.
– Знаю, получилось нехорошо, – продолжает он. – Сцена в квартире вышла ужасная, и мне очень жаль. Я бы предпочел обойтись без всего этого, но бывает так, что ситуация заходит слишком далеко. Ты только знай – мне очень, очень жаль, что тебе пришлось это увидеть.
Лейтон поднимается, идет к двери, открывает ее и, остановившись на пороге, оборачивается и смотрит на меня. На одну половину его лица падает свет, другая остается в тени.
– Может быть, тебе тяжело слышать это сейчас, но без тебя никакой лаборатории не было бы. Если б не ты, не твоя работа, не твой гений, здесь не было бы никого из нас. И забыть это я не позволю никому. И прежде всего – тебе самому.

* * *

Я спокоен.
Делаю вид, что спокоен.
Потому что, оставаясь прикованным к кровати в этой проклятой тесной камере, предпринять что-либо невозможно.
Лежа на кровати, я смотрю на установленную над дверью камеру наблюдения и прошу прислать Лейтона.
Минут через пять он расстегивает зажимы.
– Ты даже не представляешь, как я рад снять с тебя эти штуки. Наверное, не меньше тебя самого.
Он помогает мне подняться.
От кожаных петель на запястьях остались потертости.
Во рту пересохло.
До смерти хочется пить.
– Как себя чувствуешь? – спрашивает Вэнс. – Лучше?
Я думаю, что, пожалуй, был прав, когда, в первый раз придя в себя в этом заведении, решил притвориться тем, кем они меня считают. А чтобы такой вариант прошел, нужно сделать вид, будто я потерял память и ничего не помню. Пусть сами заполнят пробелы. Потому что если во мне не признают того, за кого принимают, я просто-напросто стану им не нужен.
И тогда покинуть лабораторию живым мне уже не получится.
– Испугался, – говорю я. – Потому и убежал.
– Понимаю.
– Извини, что доставил вам столько неприятностей, но ты должен понять – я в полной растерянности. Вместо последних десяти лет – огромный зияющий провал.
– Мы сделаем все, что в наших силах, чтобы помочь тебе восстановить этот участок памяти. Проведем магнитно-резонансную томографию. Проверим тебя на наличие посттравматического стрессового расстройства. В ближайшее время с тобой побеседует наш психиатр, Аманда Лукас. Я даю тебе слово – мы не остановимся, пока не сделаем все возможное. Пока не вернем тебя.
– Спасибо.
– Ты бы сделал для меня то же самое. Послушай, я понятия не имею, через что тебе пришлось пройти в последние четырнадцать месяцев, но человек, которого я знаю одиннадцать лет, мой коллега и друг, создавший этот центр вместе со мной, заперт где-то там, в твоей голове, и я найду его во что бы то ни стало.
Ко мне вдруг приходит ужасная мысль – а если он прав?
Я думаю, что знаю, кто я такой.
Но какая-то часть меня сомневается. Что, если память о моей настоящей жизни, той жизни, в которой я – муж, родитель, преподаватель, – не верна?
Что, если это всего лишь побочный эффект повреждения мозга, полученного в ходе работы в этой лаборатории?
Что, если на самом деле я – тот, за кого меня принимают все в этой лаборатории?
Нет.
Я знаю, кто я.
Лейтон так и сидит на краю матраса. Теперь он подтягивает ноги и прислоняется к спинке кровати.
– Должен спросить. Что ты делал в квартире той женщины?
Солгать.
– Я и сам толком не пойму.
– Откуда ты ее знаешь?
Слезы и злость. Я едва сдерживаю и то и другое.
– Встречался с ней когда-то. Давно.
– Вернемся к началу. Три дня назад ты сбежал отсюда через окно ванной. Как ты потом попал к себе домой на Логан-сквер?
– Доехал на такси.
– Ты разговаривал с таксистом? Рассказывал ему о том, откуда пришел?
– Естественно, нет.
– Хорошо. Куда ты пошел после того, как ускользнул от нас у себя дома?
Солгать.
– Провел всю ночь на улице. Не понимал, где нахожусь. Было страшно. На следующий день увидел афишу с извещением об открытии выставки Дэниелы. Там ее и нашел.
– Кроме Дэниелы, ты еще с кем-нибудь разговаривал?
Райан.
– Нет.
– Уверен?
– Да. Мы вернулись в ее квартиру и оставались там вдвоем до…
– Ты должен понять – этому центру мы посвятили все. Твоей работе мы посвятили все. Любой из нас отдаст жизнь, если потребуется его защитить. Любой, включая тебя.
Выстрел.
Черная дыра между глазами.
– Мне горько видеть тебя таким, Джейсон. Сердце разрывается.
В голосе Вэнса искренняя горечь и сожаление.
Горечь и сожаление в его глазах.
– Мы были друзьями? – спрашиваю я.
Он кивает и крепко, словно сдерживая волну эмоций, сжимает зубы.
– Мне только трудно понять, как убийство кого бы то ни было ради защиты центра может быть приемлемо как для тебя, так и для других, – добавляю я.
– Тот Джейсон Дессен, которого я знал, никогда бы и не подумал о том, что случилось с Дэниелой Варгас. Я, конечно, не говорю, что ему это понравилось бы. Никому бы не понравилось. Меня от такого просто тошнит. Но он согласился бы, что так надо.
Я качаю головой.
– Ты забыл, что мы построили вместе.
– Так покажи.

* * *

Мне позволяют умыться, дают новую одежду, кормят.
После ланча мы с Лейтоном спускаемся в служебном лифте на подземный уровень четыре.
Когда я в прошлый раз проходил по этому коридору, он был обшит пластиком, и тогда я понятия не имел, где нахожусь.
Мне никто не угрожает.
Никто не говорит, что мне запрещено выходить.
Но я уже заметил, что мы с Вэнсом почти не остаемся одни. Где-то неподалеку постоянно маячат двое мужчин, которые держатся как полицейские. Я помню их еще по первому вечеру.
– Основных уровней четыре, – говорит Лейтон. – На первом – спортзал, рекреационная, столовая и несколько спален. На втором – лаборатории, «чистые комнаты», конференц-залы. Третий подуровень отведен под конструирование. На четвертом – изолятор и центр управления.
Мы приближаемся к внушительной двойной двери, за которой, судя по ее грозному виду, вполне могут храниться государственные секреты.
Вэнс останавливается у сенсорного экрана на стене, достает из кармана ключ-карту и подносит ее к сканеру.
– Имя, пожалуйста, – говорит компьютеризованный женский голос.
Мой спутник наклоняется к экрану:
– Лейтон Вэнс.
– Пароль.
– Один-один-восемь-семь.
– Голосовая идентификация подтверждена. Добро пожаловать, доктор Вэнс.
Я вздрагиваю от резкого звона зуммера, эхо которого убегает, стихая, по коридору.
Дверь медленно открывается.
Я вхожу в ангар и в падающем из-под высокого потолка свете вижу куб цвета орудийного металла со стороной в двенадцать футов.
Пульс резко ускоряется.
Я смотрю и не верю своим глазам.
– Красавец, да? – спрашивает Лейтон, заметив, должно быть, мое состояние.
Не то слово!
Сначала я думаю, что гудение внутри ангара как-то связано с освещением, но потом понимаю – нет, тут что-то другое. Гул такой глубокий, что отдается в крестце, словно ультранизкочастотная вибрация тяжелого, массивного двигателя.
Как будто загипнотизированный, я подхожу к боксу.
Никогда и не мечтал даже, что увижу его, так сказать, во плоти и в этом масштабе.
Вблизи поверхность совсем не гладкая, и свет отражает так, что она кажется многогранной, почти полупрозрачной.
Лейтон указывает на сверкающий под лампами идеально чистый бетонный пол.
– Вот здесь тебя и нашли. Ты был без сознания.
Мы медленно обходим куб.
Я протягиваю руку, провожу по его поверхности пальцами.
Холодная.
– Одиннадцать лет назад, после того как ты получил премию Павиа, мы пришли к тебе и сказали, что у нас есть пять миллиардов долларов. Можно было бы построить космический корабль, но мы отдали деньги тебе. Чтобы посмотреть, чего ты способен достичь, располагая неограниченными ресурсами.
– Мои работы здесь? – спрашиваю я. – Мои записи?
– Конечно.
Мы доходим до дальней стороны бокса.
Лейтон ведет меня дальше, за угол.
На этой стороне в кубе вырезана дверь.
– Что внутри? – спрашиваю я.
– Посмотри сам.
Основание дверной коробки находится примерно в футе от пола ангара.
Я поворачиваю вниз ручку, толкаю дверь и уже делаю шаг…
Вэнс кладет руку мне на плечо.
– Дальше нельзя. Ради твоей же безопасности.
– Это опасно?
– Ты вошел в него третьим. Еще двое вошли после тебя. Пока что вернулся только ты один.
– Что случилось с остальными?
– Мы не знаем. Использовать внутри записывающие устройства не получается. Единственный отчет, на который можно рассчитывать на данном этапе, – это рассказ кого-то, кому удастся вернуться. Как тебе.
Внутри бокса пусто, неприглядно и темно.
Стены, пол и потолок изготовлены из того же, что и снаружи, материала.
– Звуконепроницаемый, герметичный, защищенный от ионизирующего излучения и, как ты, возможно, уже догадался, генерирует сильное магнитное поле, – говорит Лейтон.
Я закрываю дверь и слышу, как внутри срабатывает запирающее устройство и штифт замка становится на место.
Смотрю на куб и как будто вижу восставшую из мертвых неосуществленную мечту.
Мне было около тридцати, когда я работал с подобием такого вот куба. Только тот имел сторону длиной в один дюйм и предназначался для помещения макроскопического объекта в суперпозицию.
Или в «кошачье состояние», как говорим иногда с претензией на юмор мы, физики.
Речь, разумеется, идет о коте Шредингера, знаменитом мысленном эксперименте.
Представьте, что внутри герметично закрытого стального ящика находятся кот, колба с ядом и радиоактивный источник. Если внешний сенсор регистрирует радиоактивность – в данном случае распад атома, – колба разбивается, и высвободившийся яд убивает кота. При этом шансы на то, что атом распадется или не распадется, равны.
Остроумный способ связать два мира: наш, классический, и субатомный.
Копенгагенская интерпретация квантовой механики предлагает следующее: до момента вскрытия ящика, до непосредственного наблюдения, атом пребывает в суперпозиции неопределенного состоянии распада и нераспада. Что означает, в свою очередь, что кот одновременно жив и мертв.
И только после того, как ящик открывается и происходит акт наблюдения, волновая функция редуцирует в одно из двух состояний.
Другими словами, мы видим только один из двух возможных исходов.
Например, мертвого кота.
И это становится нашей реальностью.
Но тут начинается самое чудно е.
Есть ли где-нибудь другой мир, столь же реальный, как и известный нам, где, открыв стальной ящик, мы обнаруживаем живого, мурлычущего кота?
Многомировая интерпретация квантовой механики дает положительный ответ.
Когда мы открываем ящик, возникает развилка.
В одной вселенной мы обнаруживаем мертвого кота.
В другой вселенной мы обнаруживаем живого кота.
И именно акт нашего наблюдения или убивает его, или позволяет ему жить.
А дальше уже просто мозги закипают.
Потому что все эти наблюдения случаются постоянно.
Следовательно, если мир действительно разветвляется при каждом наблюдении, это означает, что существует бесконечное множество вселенных – мультивселенная, – где случается все, что может случиться.
Моя идея заключалась в создании среды, защищенной от наблюдения и внешних стимулов, с тем чтобы мой макроскопический объект – диск из нитрида алюминия диаметром 40 микрометров, состоящий из примерно триллиона атомов, – мог свободно существовать в «кошачьем положении» и не декогерировать вследствие взаимодействия с его окружением.
Проблема так и осталась нерешенной – финансы кончились раньше, – но, очевидно, какой-то другой я  довел дело до конца. А потом реализовал идею на невероятном уровне. Потому что если то, что говорит Лейтон, правда, то этот куб делает что-то такое, что, согласно всем моим знаниям о физике, невозможно.
Я чувствую себя неуютно, будто проиграл состязание лучшему противнику. Ящик создал другой человек – человек эпического видения.
Человек более умный, более талантливый.
Я смотрю на Вэнса.
– Работает?
– Тот факт, что ты стоишь здесь, рядом со мной, позволяет предположить, что да, работает.
– Не понимаю. Если хочешь поместить частицу в квантовое состояние в лабораторных условиях, то создаешь депривационную камеру. Убираешь свет, откачиваешь воздух, доводишь температуру почти до абсолютного нуля. Человека это убило бы. И чем дальше, тем менее устойчивой становится система. Даже под землей квантовое состояние в кубе могут нарушить всевозможные частицы – нейтрино, космические лучи… Проблема представляется неразрешимой.
– Не знаю, что и сказать. Ты смог. Ты – решил.
– Как?
Лейтон улыбается:
– Послушай, когда ты объяснял, все было ясно и понятно, но сам я объяснять не мастер. Почитай свои записи. Скажу только, что этот куб создает и поддерживает среду, в которой обычные предметы могут существовать в квантовой суперпозиции.
– Включая нас?
– Включая нас.
– О’кей…
Все, что я знаю, говорит о том, что это невозможно, но, очевидно, мне удалось создать на макроуровне фертильную квантовую среду, используя, возможно, магнитное поле.
Но как же человек в кубе?
Те, кто в кубе, они ведь тоже наблюдатели.
Мы живем в состоянии декогеренции в одной реальности, потому что постоянно наблюдаем нашу среду и коллапс нашей собственной волновой функции.
Должно быть, тут есть что-то еще.
– Идем, – говорит Лейтон. – Хочу показать кое-что.
Он ведет меня к окнам на задней стороне ангара, проводит картой по еще одному ридеру и приглашает в комнату, напоминающую то ли коммуникационный центр, то ли центр управления.
Сейчас занято лишь одно рабочее место: какая-то женщина, положив ноги на стол и не замечая нашего присутствия, постукивает пальцами по наушникам.
– Дежурство круглосуточное, семь дней в неделю. Ждем тех, кто не вернулся.
Вэнс садится за один из компьютерных терминалов, вводит серию паролей и пробегает по нескольким папкам, пока не находит нужную.
В ней он находит и открывает видеофайл.
Это HD-запись с камеры, наблюдающей за дверью бокса и расположенной, вероятно, над этими самыми окнами в центре управления.
Внизу экрана я вижу отметку времени четырнадцатимесячной давности. Часы ведут отсчет с точностью до сотой доли секунды.
В какой-то момент в кадре появляется и приближается к боксу мужчина. На нем обтекаемый космический скафандр, за спиной рюкзак, в левой руке шлем.
У входа он поворачивает ручку и открывает дверь. Но, прежде чем сделать последний шаг, мужчина оборачивается и смотрит через плечо прямо в камеру.
Это я.
Я машу рукой, вхожу в куб и закрываюсь изнутри.
Лейтон включает ускоренную перемотку.
На протяжении пятидесяти минут ничего не происходит.
Наконец Вэнс переключает воспроизведение в обычный режим. В кадре возникает кто-то еще.
К боксу идет женщина с длинными волосами.
Открывает дверь.
Запись переключается с камеры наблюдения на головной видеорегистратор.
На экране – интерьер куба, свет падает на голые стены и пол, отражается от шероховатой металлической поверхности.
– Вот и доказательство, – говорит Лейтон. – Тебя нет. А потом… – Он открывает еще один файл. – Запись сделана три с половиной дня назад.
Я вижу себя. Вижу, как выхожу, пошатываясь, из куба и валюсь на пол так, словно меня вытолкнули.
Проходит какое-то время. Я вижу небольшую команду в защитных костюмах. Они поднимают меня и загружают на каталку.
Передо мной на экране первые мгновения того кошмара, в который превратилась моя жизнь. Мои первые секунды в этом прекрасном, новом – чтоб ему провалиться! – мире. Я смотрю на экран и не могу отделаться от чувства, что во всем этом есть что-то сюрреалистическое.

* * *

На первом подуровне для меня уже приготовлено спальное помещение, и по сравнению с недавней камерой это – большой шаг вверх.
Шикарная кровать.
Ванная.
Письменный стол с вазой, в которой стоят свежесрезанные цветы. Их аромат наполняет всю комнату.
– Надеюсь, здесь тебе будет комфортнее, – говорит Вэнс. – И вот что я тебе скажу: пожалуйста, не пытайся покончить с собой, потому что все мы здесь за тобой присматриваем. Охранники прямо за дверью, остановить тебя всегда успеют, но тогда жить придется в смирительной рубашке, а эту комнату сменить на ту отвратительную камеру внизу. Если вдруг начнется депрессия, сними трубку телефона и, кто бы ни ответил, попроси найти меня. Не страдай в одиночестве.
Он похлопывает по лэптопу на письменном столе.
– Здесь все твои работы за последние пятнадцать лет. И даже те исследования, которые ты проводил до прихода в лабораторию «Скорость». Пароль не нужен, доступ свободный – смотри, пользуйся. Может, что-то вспомнится.
Лейтон идет к выходу, но у порога оборачивается:
– Кстати, дверь будет на замке. – Он улыбается. – Исключительно ради твоей же безопасности.

* * *

Сижу на кровати с лэптопом и пытаюсь придумать, как же мне охватить весь объем информации, содержащейся в десятках тысяч папок.
Папки сгруппированы по годам и уходят в далекое, еще до премии Павиа, прошлое, а некоторые даже относятся к колледжским временам, когда у меня только проклюнулся интерес к тому, что стало потом целью всей моей жизни.
Работы в более ранних папках мне знакомы – это черновики доклада, ставшего в результате моей первой публикацией, отрывки из близких к этой теме статей – все, что так или иначе вело к моей работе в лаборатории Чикагского университета и построению моего первого, крошечного куба.
Информация из «чистой комнаты» тщательно рассортирована.
Я читаю и читаю файлы на экране лэптопа, пока не начинает двоиться в глазах, и продолжаю даже потом, отмечая, как исследование уходит все дальше от того пункта, на котором я остановился в своей версии моей жизни.
Ощущение такое, будто я лишился памяти и теперь читаю собственную биографию.
Работа, работа, работа. Каждый день.
Записки становились все яснее, точнее, полнее.
Но по мере того, как попытки создать суперпозицию макроскопического диска заканчивались ничем, в записках начинали звучать отчаяние и безнадежность.
Глаза закрываются, и я ничего не могу с этим поделать.
Выключаю свет на прикроватной тумбочке, ложусь и натягиваю на голову одеяло.
В комнате темно хоть глаз выколи. Единственное пятнышко света – зеленая точка высоко на стене напротив моей кровати.
Камера, работающая в режиме ночного видения.
Кто-то следит за мной, за каждым моим движением, за каждым вдохом.
Закрываю глаза, стараясь отключиться. Но каждый раз, когда я так делаю, в голове снова и снова вспыхивает одна и та же картина: стекающая струйкой кровь – на ее лодыжке, на голом подъеме.
И черная дыра между глазами.
Как легко было бы сдаться!
Опустить руки.
Я касаюсь в темноте нитки на безымянном пальце и говорю себе, что у меня есть другая жизнь, настоящая – где-то там.
Так бывает при отливе: ты стоишь на берегу, а море высасывает и уносит песок из-под ног. Так и со мной сейчас – родной, привычный мир и поддерживающая его реальность отодвигаются, уходят…
Может быть, если не сопротивляться, не противиться, то эта действительность постепенно унесет меня?

* * *

Из сна меня вырывает шум.
Кто-то стучит в дверь.
Я включаю свет и сползаю с кровати, плохо соображая, что к чему и сколько я проспал.
Стучат громче, настойчивее.
– Иду! – отзываюсь я.
Пытаюсь открыть дверь, но она заперта снаружи.
Слышу, как в замке что-то поворачивается.
Дверь открывается.
Стоящая в коридоре женщина в черном, с запа́хом платье держит два стаканчика с кофе и блокнот под мышкой. Я смотрю на нее и не могу вспомнить, где и когда ее видел. Потом память проясняется: она вела – или, по крайней мере, пыталась вести – злосчастный дебрифинг в тот вечер, когда я пришел в себя возле куба.
– Джейсон, привет. Аманда Лукас, – представляется она.
– Да, точно.
– Извини, что вломилась. Я не хотела, но…
– Ничего, всё в порядке.
– Время есть? Мы можем поговорить?
– Э… конечно.
Я отступаю, даю женщине войти и закрываю дверь. Выдвигаю из-под стола стул, предлагаю ей сесть.
Она ставит на стол картонный стаканчик.
– Принесла кофе. Если хочешь…
– Спасибо, – благодарю я и беру стаканчик.
Сажусь на край кровати.
Кофе согревает пальцы.
– У них был там еще такой… шоколадно-ореховый, но тебе ведь нравится обычный, черный, да?
Делаю глоток.
– Да, отлично. То, что надо.
Аманда отпивает из своего стаканчика.
– Для тебя все должно быть так странно…
– Да, можно и так сказать.
– Лейтон говорил, что я могу прийти?
– Да, говорил.
– Хорошо. Я здешний психиатр. Работаю уже почти девять лет. Сертифицированный специалист и все такое. До того как поступить на работу в лабораторию «Скорость», вела частную практику. Ты не против, если я задам несколько вопросов?
– Спрашивай.
– Ты сказал Лейтону… – Лукас открывает блокнот. – Цитирую: «Вместо последних десяти лет – огромный зияющий провал». Верно?
– Верно.
Женщина пишет что-то карандашом.
– Тебе случилось в последнее время пережить или стать свидетелем какого-либо опасного для жизни события, которое вызвало сильный страх, ужас, ощущение беспомощности?
– У меня на глазах убили Дэниелу Варгас. Ей выстрелили в голову.
– О чем ты говоришь?
– Ваши люди убили мою… убили женщину, с которой я был. Это произошло перед тем, как меня доставили сюда, – рассказываю я. Вид у Аманды совершенно потрясенный. – Подожди-ка. Ты не знала об этом?
Она переводит дух, берет себя в руки и качает головой.
– Какой ужас…
– Не веришь? Думаешь, сочинил?
– Хотелось бы знать, помнишь ли ты что-нибудь из твоих странствий за эти четырнадцать месяцев.
– Я уже говорил, что ничего не помню.
Лукас снова пишет что-то в блокноте.
– Интересно. Ты, может быть, уже забыл, но в начале того неудачного дебрифинга ты сказал, что твое последнее воспоминание связано с баром на Логан-сквер.
– Не помню, чтобы говорил что-то такое. Я был тогда немного не в себе.
– Конечно. Итак, что было в самом кубе, ты не помнишь. Ладно. На следующие вопросы отвечай коротко – да или нет. Проблемы со сном?
– Нет.
– Повышенная раздражительность или злость?
– В общем-то, нет.
– Проблемы с концентрацией?
– Не думаю.
– Настороженность?
– Да.
– О’кей. Ты заметил, что у тебя повышенный старт-рефлекс?
– Ну… не уверен.
– Иногда случается так, что экстремальная стрессовая ситуация может спровоцировать психогенную амнезию, то есть аномальное функционирование памяти при отсутствии структурных повреждений головного мозга. У меня такое чувство, что вопрос о структурном повреждении мозга мы снимем сегодня после магнитно-резонансной визуализации. И это будет означать, что воспоминания последних четырнадцати месяцев все еще при тебе. Они просто спрятаны где-то в глубине твоего мозга. И моя работа состоит в том, чтобы помочь тебе раскопать их и вернуть.
Я отпиваю еще кофе.
– Каким именно образом?
– Есть несколько возможных вариантов лечения. Психотерапия, когнитивная терапия, креативная терапия. В конце концов, клинический гипноз. Важно, чтобы ты знал: для меня самое важное – помочь тебе пройти через это.
Аманда смотрит мне в глаза – неожиданно пристально, с нервирующей напряженностью, словно ищет написанные на роговице тайны бытия.
– Ты действительно меня не знаешь? – спрашивает она.
– Нет.
Тогда женщина поднимается со стула и забирает свои вещи.
– Здесь скоро будет Лейтон. Отведет тебя на магнитно-резонансную томографию. И знай – я хочу помочь тебе, Джейсон. Всем, чем только могу. И если ты меня не помнишь, это ничего. Помни – я твой друг. И все здесь – твои друзья. Если б не ты, то и нас здесь не было бы. Все мы принимаем как само собой разумеющееся, что и ты это знаешь, поэтому, пожалуйста, послушай меня: мы преклоняемся перед тобой, твоим талантом и этой штукой, которую ты построил.
У двери Аманда задерживается на секунду и смотрит на меня.
– Еще раз: как звали ту женщину? Ту, которую, как ты думаешь, убили у тебя на глазах?
– Я не думаю. Я сам это видел. Ее звали Дэниела Варгас.

* * *

До полудня сижу за столом: завтракаю и просматриваю файлы, составляющие хронику моих научных достижений, о которых я ничего не помню.
Хотя обстоятельства тому и не способствуют, отслеживать постепенное продвижение к прорывному открытию, миниатюрному кубу, приятно и радостно.
Решение проблемы создания суперпозиции моего диска?
Сверхпроводимые кубиты, интегрированные с батареей резонаторов, способных регистрировать одновременные состояния, как вибрации. Звучит непонятно и скучно, но это революционное открытие.
Это открытие принесло мне мировое признание и премию Павиа.
И, очевидно, благодаря ему я оказался здесь.
Десять лет назад, в свой первый рабочий день в лаборатории «Скорость», я написал программное заявление, с которым обратился ко всей команде, имея целью привести их к пониманию концепций квантовой механики и мультивселенной.
Мое внимание привлекает, в частности, раздел, посвященный разномерности.
Я писал:
Мы воспринимаем среду в трех измерениях, но фактически не живем в трехмерном мире. Трехмерность статична. Кадр. Чтобы приступить к описанию природы нашего существования, нужно добавить четвертое измерение. 
Четырехмерный тессеракт не добавляет пространственное измерение. Он добавляет временн ое измерение. Добавляет время, поток трехмерных кубов, представляющих пространство в движении по стреле времени. 
Лучшая иллюстрация – посмотреть в ночное небо на звезды, сияние которых доходит до нас за пятьдесят световых лет. Или за пятьсот. Или за пять миллиардов. Мы не просто смотрим в пространство – мы смотрим сквозь время. 
Наш путь через это четырехмерное пространство есть наша мировая линия (реальность), начинающаяся с нашего рождения и заканчивающаяся нашей смертью. Точку в пределах гиперкуба определяют четыре координаты ( x, y, z и  в [время]). Мы считаем, что она там и находится, но это верно только в случае, если каждый результат неизбежен, если свободная воля – иллюзия и наша мировая линия – единична. 
Что, если наша мировая линия – лишь одна из бесчисленного множества мировых линий и некоторые из них лишь незначительно отличаются от той жизни, которую мы знаем, а другие отличаются кардинально? 
Многомировая интерпретация квантовой механики постулирует существование всех возможных реальностей. Согласно ей, все, что имеет возможность случиться, случается. Все, что могло случиться в нашем прошлом, действительно случилось, но только в другой вселенной. А если это правда? 
Что, если мы живем в пятимерном вероятностном пространстве? 
Что, если мы действительно населяем мультивселенную, но наш мозг в процессе эволюции обеспечил нас файрволлом, ограничивающим наше восприятие единственной вселенной? Одной мировой линией. Той, которую мы выбираем момент за моментом. Если подумать, смысл в этом есть. Мы не могли бы, наверное, одновременно наблюдать все возможные реальности. 
Так как же попасть в пятимерное вероятностное пространство? 
И где, если такое случится, мы окажемся? 

* * *

В конце дня, ближе к вечеру, появляется Лейтон.
На этот раз мы идем к лестнице, но не поворачиваем к лазарету, а спускаемся на подуровень два.
– Планы немножко меняются, – сообщает Вэнс.
– То есть томографии не будет? – уточняю я.
– Сегодня – нет.
Мы направляемся в помещение – конференц-зал, – где я уже бывал и где Аманда Лукас пыталась провести дебрифинг сразу после моего появления у куба. Приглушенный свет.
– Что происходит? – спрашиваю я.
– Садись, Джейсон.
– Не понимаю…
– Садись.
Выдвигаю стул. Лейтон садится напротив.
– Слышал, ты просматриваешь свои старые файлы.
Я киваю.
– Припоминаешь?
– Не совсем.
– Плохо. Очень плохо. Я надеялся, прогулка в прошлое поможет. Высечет, так сказать, искру.
Вэнс выпрямляется.
Стул под ним скрипит.
В зале так тихо, что слышно, как под потолком жужжат лампы.
Лейтон пристально смотрит на меня.
Что-то не так.
Что-то случилось.
– Лабораторию «Скорость» мой отец основал сорок пять лет назад. В те времена многое было по-другому. Мы создавали авиационные двигатели – реактивные и турбовинтовые. Работали по большим контрактам, правительственным и корпоративным, а чисто научными исследованиями занимались мало. Сейчас нас здесь двадцать три человека, но одно осталось неизменным. Эта компания была и есть семейная. Источник нашей силы – полное и всеобщее доверие.
Вэнс поворачивается и кивает.
В зале загорается свет.
За перегородкой из дымчатого стекла виден небольшой зал, как и в первую ночь заполненный людьми. Их там человек пятнадцать-двадцать.
Только на этот раз никто не стоит и не аплодирует.
Никто не улыбается.
Все смотрят вниз, на меня.
Смотрят серьезно, даже хмуро.
Напряженно.
На моем горизонте появляется первое облачко паники.
– Зачем они здесь? – спрашиваю я.
– Я же сказал. Мы – семья. Мы сами расхлебываем, сами за собой прибираем.
– Не понимаю.
– Ты лжешь, Джейсон. Ты не тот, за кого себя выдаешь. Ты не один из нас.
– Я уже объяснил…
– Знаю. Ты ничего не помнишь о кубе. Последние десять лет – черная дыра.
– Верно.
– Так и будешь держаться этой версии?
Лейтон открывает лэптоп и что-то печатает. Потом поднимает лэптоп и пишет на сенсорном экране.
– Что это? – спрашиваю я. – Что происходит?
– Мы намерены довести до конца то, что начали сразу после твоего возвращения. Я буду задавать вопросы, а ты будешь на них отвечать. И ты ответишь.
Я поднимаюсь со стула, подхожу к двери, пытаюсь открыть ее.
Заперто.
– Сядь! – Окрик Вэнса громкий и резкий, как выстрел.
– Я хочу выйти.
– А я хочу, чтобы ты начал говорить правду.
– Я уже сказал правду.
– Нет, правду ты рассказал Дэниеле Варгас.
По другую сторону стеклянной перегородки открывается дверь, и в зал входит, пошатываясь, мужчина. Сопровождающий охранник подталкивает его, держа сзади за воротник, а потом с силой тычет лицом в стекло.
Господи…
Райана не узнать – нос разбит, один глаз совершенно заплыл.
– Правду ты рассказал Райану Холдеру, – говорит Лейтон.
Я бросаюсь к Райану, окликаю его. Он пытается ответить, но звук не проходит через стеклянный экран.
Я в гневе поворачиваюсь к Вэнсу.
– Сядь, – приказывает он, – или мне придется отдать распоряжение, и тебя привяжут к стулу.
Злость вскидывается новой волной. Это на нем, на человеке, стоящем сейчас передо мной, лежит ответственность за смерть Дэниелы. И вот теперь Райан Холдер… Прикидываю, что успею сделать, прежде чем меня оторвут от Лейтона, и…
Сажусь.
– Вы его выследили? – спрашиваю я.
– Нет. Райан сам пришел ко мне. Твои рассказы в квартире Дэниелы очень его обеспокоили. Вот то, что ты говорил там, мне и хотелось бы услышать в первую очередь.
Глядя, как охранники бесцеремонно усаживают Холдера на стул в переднем ряду, я вдруг вспоминаю про «состав», упомянутый им на художественной выставке Дэниелы. Получается, Райан создал тот самый отсутствующий элемент, который и обеспечивает функционирование куба. Если наш мозг настроен так, чтобы не позволять нам воспринимать наше собственное квантовое состояние, то, возможно, существует препарат, способный отключить этот механизм, – тот самый «файрволл», о котором я писал в программном заявлении.
В моем мире Холдер изучал префронтальную кору головного мозга и ее роль в генерации сознания. Вполне логично предположить, что он мог создать некое вещество, которое меняет восприятие нашим мозгом действительности. Которое не дает нам декогерировать наше окружение и редуцировать нашу волновую функцию.
– Зачем было его избивать? – вырывается у меня.
– Ты сказал Райану, что преподаешь физику в Лейкмонт-колледже, что у тебя есть сын и что Дэниела Варгас – твоя жена. Ты сказал, что тебя похитили однажды вечером по пути домой и что ты пришел в себя уже здесь. Ты сказал, что это не твой мир. Признаешь, что говорил все это?
Что я успею сделать, прежде чем охрана оторвет меня от Вэнса? Сломать ему нос? Выбить зубы? Убить?
– Ты убил женщину, которую я люблю, из-за того, что она разговаривала со мной! – Мой голос срывается на рык. – Ты избил моего друга. Ты насильно удерживаешь меня здесь. И хочешь, чтобы я ответил на твои вопросы? Да пошел ты… – Я смотрю сквозь стекло. – Да пошли вы все!
– Может быть, ты и впрямь не тот Джейсон, которого я знаю и люблю. Может быть, ты всего лишь тень того Джейсона и не наделен даже долей его честолюбия и интеллекта, но понять этот вопрос ты в состоянии: что, если куб работает? Это значит, что мы присутствуем при величайшем научном прорыве всех времен, значение и последствия которого еще не сознаем в полной мере. Неужели ты сомневаешься, что мы пойдем на любые, самые крайние меры, чтобы сохранить его для себя?
– Я хочу выйти.
– Ты хочешь выйти. Ха! Держи в уме все, что я сказал, и подумай вот о чем. Ты – единственный, кому удалось успешно прокатиться на этой штуке. Ты – обладатель важнейшего знания, на приобретение которого мы потратили миллиарды долларов и десять лет жизни каждого из нас. Я говорю это не для того, чтобы запугать тебя; я всего лишь взываю к твоему здравомыслию. Итак, неужели ты действительно думаешь, что мы остановимся перед чем-то, чтобы получить от тебя информацию?
Вопрос повисает в тишине.
Я окидываю взглядом зал.
Смотрю на Райана.
Смотрю на Аманду. Она избегает встречаться со мной взглядом, но в ее глазах блестят слезы, губы у нее поджаты, а скулы напряжены, как будто она из последних сил сдерживает в себе что-то.
– Я хочу, чтобы ты выслушал меня очень внимательно, – продолжает Лейтон. – Здесь и сейчас, в этой комнате – легче уже не будет, так что не осложняй себе положение и воспользуйся моментом. А теперь посмотри на меня.
Я смотрю на него.
– Ты построил куб?
Молчу.
– Ты построил куб?
Молчу.
– Откуда ты пришел?
Мысли разбегаются. Я второпях проигрываю разные сценарии – рассказать им все, не рассказывать ничего, рассказать не все. Но если не все, то о чем лучше умолчать?
– Это твой мир, Джейсон?
В принципе, мое положение кардинально не изменилось. Моя безопасность, как и раньше, зависит от того, насколько я им полезен. Пока им нужно что-то, у меня есть рычаг влияния. Как только я расскажу все, что знаю, никакого влияния не останется.
Я поднимаю голову и смотрю Лейтону в глаза.
– Сейчас никаких разговоров не будет.
Он вздыхает. С хрустом ворочает шеей. И, не обращаясь ни к кому в отдельности, говорит:
– Что ж, думаю, здесь мы закончили.
Двери позади меня открываются.
Повернуться не успеваю – меня стаскивают со стула и бросают на пол.
Кто-то садится мне на спину, кто-то упирается коленом в позвоночник.
Кто-то держит голову.
В шею впивается иголка.

* * *

Я прихожу в себя на жестком, тонком и подозрительно знакомом матрасе.
Не знаю, что там в меня вкололи, но самочувствие кошмарное – голову как будто раскроили прямо посередине.
В ухо шепчет чей-то голос.
Пытаюсь сесть, но малейшее движение отзывается взрывом боли.
– Джейсон?
Я узнаю этот голос.
– Райан?
– Да.
– Что случилось?
– Тебя принесли сюда недавно.
Через силу открываю глаза.
Я в той самой камере с железной кроватью. Рядом стоит на коленях Холдер. Вблизи он выглядит еще хуже.
– Джейсон, мне так жаль!
– Ты ни в чем не виноват.
– Виноват. Лейтон сказал правду. В ту ночь, оставив вас с Дэниелой, я позвонил ему. Сказал, что видел тебя. Сказал где. – Райан закрывает свой единственный способный видеть глаз и кривится, словно от боли. – Я и подумать не мог, что они так поступят с Дэниелой.
– Как ты оказался в лаборатории?
– Думаю, они не получили от тебя нужной информации и посреди ночи пришли за мной. Ты был с ней, когда она умерла?
– Да. Все случилось у меня на глазах. Какой-то человек вломился в квартиру и выстрелил ей между глаз.
– Боже мой!
Райан забирается на койку и устраивается рядом со мной. Мы сидим, прислонившись к бетонной стене.
– Я думал, что если передам им то, что ты рассказал нам с Дэниелой, то, может быть, они наконец-то привлекут меня к исследованиям. Как-то вознаградят. И вот… меня просто избили. Обвинили, что я не все им говорю.
– Мне жаль.
– Ты держал меня в неведении. Я ничего не знал об этой лаборатории. Работал на вас с Лейтоном, а ты…
– Я ничего от тебя не скрывал, Райан. Это был не я.
Холдер смотрит на меня пристально, словно пытаясь осмыслить значение этого заявления.
– То есть то, что ты говорил у Дэниелы… это правда?
Я наклоняюсь к нему и шепчу:
– Всё. До последнего слова. Говори тише. Нас могут слушать.
– Но как ты попал сюда? – шепчет мой друг. – В этот мир?
– За этой камерой есть ангар, а в ангаре – металлический ящик, построенный другим «я».
– И что он собой представляет, этот ящик?
– Насколько я могу судить, это ворота в мультивселенную.
Райан смотрит на меня как на сумасшедшего.
– Разве такое возможно?
– Мне нужно, чтобы ты меня выслушал. В ту ночь, когда я сбежал отсюда, я пошел в больницу. Они провели токсикологический скрининг и обнаружили следы некоего загадочного психоактивного вещества. На выставке у Дэниелы ты спросил, сработал ли «состав». Над чем ты работал? Что делал для меня?
– Ты попросил меня изготовить состав, который мог бы временно изменять функционирование химии мозга в трех полях Бродмана префронтальной коры. На это ушло четыре года. По крайней мере, ты хорошо мне заплатил.
– Изменять как?
– Усыплять на какое-то время. Зачем – об этом я понятия не имел.
– Ты понимаешь концепцию феномена кота Шредингера?
– Конечно.
– И как наблюдение определяет реальность?
– Да.
– Этот другой «я» пытался поставить человека в суперпозицию. Теоретически это невозможно, поскольку наше сознание и сила наблюдения никогда ничего такого не допустят. Но если б в мозгу был механизм, отвечающий за эффект наблюдателя…
– Ты хотел отключить его.
– Вот именно.
– Значит, мой состав препятствует декогерированию?
– Думаю, что да.
– Но не препятствует другим декогерировать нас. Не мешает их эффекту наблюдателя определять нашу реальность.
– И вот тут в игру вступает куб.
– Вот дерьмо! Значит, ты открыл способ превращать человека в живого и мертвого кота? Но это… потрясающе.
Замок щелкает, и дверь открывается.
На пороге стоит Лейтон и рядом с ним два охранника – средних лет мужчины в тесноватых, заправленных в джинсы рубашках-поло. Оба не в самой лучшей физической форме.
Впечатление такое, что насилие для них – обычное дело.
– Райан, – говорит Вэнс, – пойдем, пожалуйста, с нами.
Холдер колеблется.
– Вытащите его отсюда, – приказывает Лейтон своим спутникам.
– Нет, не надо. Я иду.
Райан поднимается и, прихрамывая, ковыляет к двери.
Охранники подхватывают его под руки и утаскивают куда-то, но Вэнс остается.
Смотрит на меня.
– Я ведь не такой, Джейсон. Мне самому это не по вкусу. Гадко, но ты вынуждаешь меня действовать такими вот чудовищными методами. Как будто я мерзавец какой-то. И что дальше? Выбирать не мне. Решай сам.
Я срываюсь с кровати и прыгаю на Лейтона, но он захлопывает дверь у меня перед носом.

* * *

Свет в камере гаснет.
Теперь я вижу только зеленый глазок камеры наблюдения, следящей за мной со стены над дверью.
Я сижу в углу, в темноте. Думаю. Я шел к этому моменту с той самой секунды, когда услышал шаги за спиной – в моем квартале, в моем мире. Пять дней, невероятных дней, назад.
С той секунды, как увидел маску гейши и револьвер, с того мига, когда страх и смятение стали единственными звездами в моем небе.
В этом моменте нет никакой логики.
Здесь проблема не знает решения.
Здесь не существует никакого научного метода.
Я сокрушен, сломан, напуган и уже почти хочу, чтобы все кончилось.
Женщину, любовь моей жизни, убили у меня на глазах.
Моего старого друга подвергают пыткам, пока я сижу здесь, в камере.
И конечно, эти люди заставят меня помучиться перед смертью.
Мне страшно.
Я скучаю по Чарли.
Скучаю по Дэниеле.
Скучаю по своему старому дому, который так и не смог подновить из-за недостатка денег.
Скучаю по нашему ржавому «Субурбану».
По офису в кампусе.
По моим студентам.
По той жизни, что была моей.
И там, в темноте, как теплеющие нити электрической лампочки, истина находит меня.
Я слышу голос моего похитителя. Голос чем-то знакомый. Голос, расспрашивающий меня о моей жизни.
О моей работе.
О моей жене.
Называю ли я ее «Дэни».
Он знал, кто такой Райан Холдер.
Господи!
Он отвез меня на заброшенную электростанцию.
Вколол мне что-то.
Задавал вопросы.
Он взял мой телефон, мою одежду.
Черт.
Все становится вдруг ясно.
Меня трясет от ярости.
Все это он сделал с одной целью: занять мое место.
Присвоить мою жизнь.
Присвоить женщину, которую я люблю.
Моего сына.
Мою работу.
Мой дом.
Потому что он – это я.
Тот, другой Джейсон, создавший куб, – он сделал все это со мной.
Зеленое пятнышко камеры наблюдения меркнет, и я вдруг понимаю, что на каком-то подсознательном уровне знал это с того момента, когда увидел металлический ящик.
Я просто избегал смотреть правде в глаза.
Одно дело – затеряться в чужом мире.
И совсем другое – знать, что тебя заменили в твоем.
Что кто-то, твоя улучшенная версия, вошел в твою жизнь.
Да, он умнее меня, это без вопросов.
Будет ли он лучшим отцом для Чарли?
Лучшим мужем для Дэниелы?
Лучшим любовником?
Вот что он сделал со мной.
Нет.
Все еще хуже.
Это я обошелся так со мной.
Щелкает замок. Я инстинктивно подаюсь назад, прижимаюсь к стене.
Вот и всё.
За мной пришли.
Дверь медленно открывается. На фоне освещенного коридора одна-единственная фигура. Человек останавливается на пороге.
А потом входит и закрывает за собой дверь.
Ничего не видно.
Но я улавливаю запах – легкий след ее парфюма, геля для душа.
– Аманда?
– Говори тише, – шепчет она.
– Где Райан?
– Его нет.
– Что значит «нет»?
Голос женщины дрожит, как будто она держится из последних сил и вот-вот расплачется.
– Райана убили. Мне так жаль, Джейсон! Я думала, они только припугнут его, но…
– Так он мертв?
– Теперь они вот-вот придут за тобой. С минуты на минуту.
– И почему ты…
– Потому что на такое дерьмо я не подписывалась. То, что они сделали с Дэниелой. С Холдером. Что собираются сделать с тобой. Они перешли черту, пересекать которую нельзя. Ни ради науки. Ни ради чего бы то ни было.
– Можешь вытащить меня из этой лаборатории?
– Нет. Да и какой смысл, если твое лицо во всех новостях?
– Ты о чем? Почему я в новостях?
– Тебя ищет полиция. Считается, что это ты убил Дэниелу.
– То есть вы меня подставили?
– Мне так жаль… Послушай, вывести из лаборатории я тебя не могу, но могу отвести в ангар.
– Ты знаешь, как работает куб?
Я не вижу лица Лукас, но чувствую на себе ее взгляд.
– Понятия не имею. Но для тебя это единственный выход.
– Судя по тому, что я слышал, войти в куб – это то же самое, что выпрыгнуть из самолета, не зная наверняка, раскроется ли парашют.
– А так ли уж это важно, если самолет все равно упадет?
– Как быть с камерой?
– С той, что здесь? Я ее отключила.
Женщина идет к двери. В темноте появляется и расширяется вертикальная полоска света.
Дверь открывается полностью, и я вижу на плече у Аманды рюкзак. Выйдя в коридор, она поправляет свою красную узкую юбку, оборачивается и смотрит на меня.
– Ты идешь?
Поднимаюсь с кровати.
Должно быть, я провел в темноте не один час, потому что свет в коридоре кажется слишком ярким и режет глаза.
Кроме нас, в коридоре никого больше нет.
Лукас уже идет в сторону сейфовой двери в дальнем его конце. Снова оглядывается и шепчет:
– Идем!
Я осторожно следую за ней.
Под потолком мигают лампы дневного света. Тишину нарушает только эхо наших шагов.
Я подхожу к сенсорной панели. Аманда уже держит под сканером свой ключ-карту.
– А разве в центре управления никого нет? – спрашиваю я. – Я думал, там обязательно должен кто-то быть… мониторить…
– Сегодня дежурная я.
– Но ведь они же все равно узнают, что ты мне помогла!
– Пока сообразят, что к чему, меня здесь уже не будет.
– Ваше имя, пожалуйста , – произносит компьютеризированный женский голос.
– Аманда Лукас.
– Пароль .
– Два-два-три-семь.
– В доступе отказано .
– Черт.
– Что такое? – спрашиваю я.
– Должно быть, кто-то увидел нас на коридорных камерах и заблокировал мой допуск. Сейчас доложат Лейтону.
– Попробуй еще раз.
Женщина повторяет процедуру.
– Ваше имя, пожалуйста. 
– Аманда Лукас.
– Пароль. 
– Два-два-три-семь, – медленно, тщательно выговаривая каждое слово, произносит моя спутница.
– В доступе отказано. 
– Чтоб ему провалиться!
В противоположном конце коридора открывается другая дверь.
Мы видим людей Лейтона, и Аманда бледнеет от страха, а я ощущаю во рту резкий, металлический привкус.
– Служащие сами создают себе пароли или пользуются теми, которые им выданы? – уточняю я.
– Пароли мы создаем сами, – отвечает Лукас.
– Дай мне свою карту.
– Зачем?
– Может быть, никто пока еще не догадался блокировать мой доступ.
Аманда протягивает мне карту, и в этот момент из дальней двери появляется Лейтон.
– Джейсон! – кричит он.
Я провожу картой под сканером.
– Ваше имя, пожалуйста. 
– Джейсон Дессен.
– Пароль .
Конечно. Он – это я.
Месяц и год рождения наоборот.
– Три-семь-два-один.
– Голосовая идентификация подтверждена. Добро пожаловать, доктор Дессен .
Зуммер – как ножом по нервам.
Створки начинают расходиться, а я в бессильном отчаянии смотрю на бегущих к нам охранников – краснорожих, пыхтящих здоровяков.
Они уже близко.
Аманда протискивается между створками.
Я ныряю в ангар следом за ней и бегу к кубу по гладкому бетонному полу.
В центре управления – никого, но верхний свет включен, и до меня начинает доходить, что никакого позитивного сценария, при котором мы выпутались бы из этой заварушки, нет.
Вот уже и куб.
– Нам надо внутрь! – кричит Лукас.
Я оглядываюсь – первый из преследователей уже прорывается через открывшуюся полностью дверь. В правой руке у него тазер, на лице – пятно. Кровь Райана?
Охранник смотрит на меня, поднимает оружие, но я успеваю отскочить за угол куба раньше, чем он стреляет.
Аманда открывает дверь бокса и исчезает внутри под встряхнувший ангар звон сигнализации.
Я устремляюсь за ней через порог.
Она отталкивает меня в сторону и упирается плечом в дверь.
Голоса и шаги приближаются.
Лукас наваливается на дверь изо всех сил, и я бросаюсь ей на помощь.
Дверь весит, должно быть, тонну.
Наконец она сдвигается с места.
С другой стороны ее пытаются удержать – и я вижу пальцы на дверной раме, – но в нашу пользу играет инерция.
Дверь с грохотом закрывается.
Наступает тишина.
И тьма. Тьма такая плотная и беспросветная, что появляется ощущение кружения.
Я иду к ближайшей стене, кладу ладони на металлическую поверхность – надо опереться на что-то, чтобы не упасть, – и пытаюсь освоиться с мыслью, что действительно нахожусь внутри этой штуки.
– Они могут открыть дверь? – поворачиваюсь я к Аманде.
– Не уверена. Блокировка вроде бы держится десять минут. Это что-то вроде встроенного предохранителя.
– Предохранителя от чего?
– Не знаю. От преследователей? На случай опасной ситуации? Эту систему разработал ты сам. И она, похоже, работает.
Какой-то шорох в темноте.
Автоматически включившийся батарейный фонарь наполняет интерьер куба голубоватым светом.
Ощущение странное и немного пугающее, но вместе с тем, несомненно, бодрящее – я под защитой толстых, практически неприступных стен.
Осматриваюсь – и первое, на что натыкается взгляд, это четыре пальца на полу у двери, отрубленные на уровне второго сустава.
Аманда стоит на коленях перед открытым рюкзаком. Учитывая, как внезапно все случилось и как быстро развивается ситуация, она держится на удивление невозмутимо.
Засунув руку по локоть, моя новая знакомая достает кожаную сумочку, набитую шприцами, иголками и крохотными ампулами с прозрачной жидкостью, по-видимому, тем самым составом Райана.
– Собираешься уйти со мной? – спрашиваю я.
– А разве есть другие варианты? Вернуться и объяснить Лейтону, как и почему я предала его лично и все, ради чего мы работали?
– Я даже не представляю, как действует эта штука.
– В таком случае нас уже двое. По крайней мере, в ближайшее время скучать не придется. – Женщина смотрит на часы. – Я поставила таймер, когда дверь закрылась. В нашем распоряжении восемь минут и пятьдесят шесть секунд. Если б время не поджимало, мы могли бы выпить по ампуле или сделать внутримышечную инъекцию, но теперь придется искать вену. Ты когда-нибудь колол себя?
– Нет.
– Подтяни рукав.
Лукас перехватывает мою руку выше локтя резиновой лентой и поворачивает ее к свету.
– Видишь эту вену, идущую к локтю? Латеральная подкожная. Вот в нее тебе и надо попасть.
– А ты не сделаешь?
– Сам справишься.
Она подает мне пакетик со смоченной спиртом салфеткой.
Я вскрываю пакетик, достаю салфетку, протираю кожу у локтя. Получаю от Аманды трехмиллиметровый шприц, две иголки и одну ампулу.
– Эта с фильтром, – объясняет она, дотрагиваясь до одной иглы. – Жидкость лучше набирать ею, чтобы не поймать кусочек стекла. А для укола возьми другую. Понял?
– Вроде бы да. – Я вставляю в шприц иглу с фильтром, снимаю колпачок и ломаю горлышко стеклянной ампулы. – Выбирать все?
Лукас перевязывает свою руку и протирает салфеткой кожу.
– Да.
Я осторожно набираю в шприц содержимое ампулы и меняю иглу.
– Постучи по шприцу и выпусти чуточку жидкости. Ты ведь не хочешь ввести в сосудистую систему пузырьки воздуха?
Она снова показывает мне часы: 07:39…
07:38.
07:37.
Постукиваю пальцем по шприцу. Выдавливаю через иглу капельку химической смеси.
– Итак, я просто…
– Втыкаешь в вену под углом сорок пять градусов. Вводи иглу отверстием вверх. Понимаю, все сразу запомнить трудно. У тебя хорошо получается.
Адреналин уже шумит в крови, так что укола я почти не чувствую.
– Что дальше?
– Убедись, что попал в вену.
– Как я…
– Чуть-чуть потяни назад поршень.
Тяну.
– Кровь видишь?
– Да.
– Молодец. Попал. Теперь сними жгут и медленно вводи.
Я выжимаю поршень.
– Когда проявится эффект?
– Обычно проявляется мгновенно, если…
Концовку предложения я уже не слышу.
В меня как будто врывается волна.
Я приваливаюсь к стене и теряю счет времени…
Передо мной лицо Аманды. Она говорит что-то, произносит какие-то слова, которые я силюсь и не могу понять.
Опускаю глаза. Вижу, как она вытаскивает из моей руки шприц и прижимает к крошечной ранке у локтя влажный тампон.
Ее слова обретают наконец смысл.
– Прижми и держи.
Теперь уже я наблюдаю, как она подносит руку к свету, делает укол себе в вену и ослабляет жгут. Числа на циферблате часов продолжают бег к нулю.
И вот уже Аманда лежит, распростершись, на полу, как получивший дозу наркоман, а время истекает, но это уже не важно.
Я смотрю и не верю своим глазам.

Глава 8

Я сижу.
С ясной головой. Собранный и настороженный.
Аманда уже не лежит на полу, а стоит неподалеку спиной ко мне.
Окликаю ее, спрашиваю, всё ли в порядке, но ответа нет.
С усилием поднимаюсь.
Лукас держит в руке фонарь, и, подойдя ближе, я вижу, что свет не падает на стену куба, которая должна быть здесь, прямо перед нами.
Я прохожу мимо, и Аманда идет за мной с фонарем.
Еще одна дверь, идентичная той, через которую мы вышли из ангара.
Иду дальше.
Футов через двенадцать следующая дверь.
За ней – другая.
И еще одна.
И еще…
В фонарике шестидесятиваттная лампочка, и света хватает на семьдесят-восемьдесят футов – дальше он меркнет, отражаясь призрачными бликами от холодной поверхности металлических стен с одной стороны и уходящих вдаль дверей, расположенных на равном расстоянии одна от другой.
За кругом света – абсолютная тьма.
Пораженный, я замираю.
Я думаю о тысячах прочитанных за свою жизнь книг и статей. О сданных экзаменах. О проведенных занятиях. О выученных наизусть теориях и написанных на досках уравнениях. Я думаю о тех месяцах, которые провел в «чистой комнате», где пытался построить что-то, бывшее бледным подобием этого места.
Ближе всего подобраться к материальным объектам исследования изучающие физику и космологию могут с помощью телескопа, наблюдая за древними галактиками. О столкновении частиц мы судим по информации, полученной от приборов, но видеть сами столкновения не можем.
Между уравнениями и реальностью, которую они представляют, всегда есть граница, барьер.
Но теперь никакой границы больше нет. По крайней мере, для меня.
Одна мысль стучит в голове: я здесь. Я действительно здесь, в этом месте. Оно существует.
Ощущение чуда переполняет меня, вытесняя – по крайней мере, на мгновение – страх.
– Самое прекрасное, что мы можем испытать, – это непостижимое, – говорю я и, заметив вопросительный взгляд Аманды, поясняю: – Эйнштейн сказал, не я.
– А оно реально, это место?
– Что ты имеешь в виду под «реально»?
– Мы действительно находимся в какой-то физической локации?
– Думаю, это манифестация разума, пытающегося визуально объяснить нечто, недоступное нашему мозгу в силу его недостаточной эволюции.
– И это нечто…
– Суперпозиция.
– То есть мы пребываем сейчас в квантовом состоянии?
Я бросаю взгляд назад, в коридор. Потом вперед, во тьму.
Даже в тусклом свете фонарика заметно, что пространство обладает таким качеством, как рекурсивность – словно два зеркала смотрят одно в другое.
– Да, – отвечаю я. – Оно выглядит как коридор, но я думаю, что на самом деле это куб повторяет себя во всех возможных реальностях, имеющих общую точку в пространстве и времени.
– Как поперечный разрез?
– Вот именно. В квантовой механике существует понятие волновой функции, которая содержит в себе всю информацию о системе – до ее коллапса вследствие наблюдения. На мой взгляд, этот коридор есть способ визуализации мозгом содержания волновой функции, всех возможных последствий нашего суперпозиционного квантового состояния.
– И куда этот коридор ведет? – спрашивает Аманда. – Если мы пойдем по нему дальше, то где в конце концов окажемся?
– Он бесконечен, – говорю я, и ощущение чуда рассеивается, сменяясь ужасом.
Мы идем дальше, но ничего не происходит, ничего не меняется, и мы остаемся сами собой.
Двери, двери, двери… одна за другой… одна за другой.
– Мы миновали четыреста сорок дверей, – говорю я спустя какое-то время. – От двери до двери – двенадцать футов. Значит, мы прошли уже полную милю.
Моя спутница останавливается, сбрасывает с плеч рюкзак и садится на пол у стены. Я сажусь рядом. Между нами фонарь.
– А если Лейтон решит последовать за нами? – спрашиваю я.
– Он никогда этого не сделает, – качает головой Лукас.
– Почему?
– Потому что боится куба. Мы все боимся. Из тех, кто вошел в него, никто не вернулся. Кроме тебя. Поэтому-то Лейтон так хотел узнать, как у тебя это получилось.
– А что случилось с испытателями?
– Первым в куб вошел парень по имени Мэтью Снелл. Мы тогда совершенно не представляли, с чем имеем дело, так что инструкции он получил самые простые и четкие. Войти в куб. Закрыть дверь. Сесть. Сделать укол. Что бы ни случилось, что бы он там ни увидел, ему надлежало сидеть и ждать, пока действие состава не пройдет, а потом выйти в ангар. Даже если б Мэтью увидел это все, из куба он не вышел бы. Он бы с места не сдвинулся.
– Так что случилось?
– Через час Мэтью так и не появился, хотя его время вышло. Мы хотели открыть дверь, но боялись помешать тому, что могло там происходить. В общем, дверь открыли только спустя двадцать четыре часа.
– И куб оказался пустым.
– Точно. – В голубоватом свете фонаря Аманда выглядит усталой и даже изможденной. – Шагнуть в куб и принять состав – то же самое, что пройти через одностороннюю дверь. Возвратиться невозможно. Поэтому рисковать и преследовать нас никто не станет. Мы здесь одни. Что ты хочешь сделать?
– То же, что сделал бы на моем месте любой хороший ученый, – провести эксперимент. Открыть дверь и посмотреть, что получится.
– Для полной ясности: ты действительно не представляешь, что там, за этими дверьми?
– Нет.
Я помогаю Лукас подняться и закидываю за спину рюкзак. Во рту пересохло. Захватила ли моя спасительница воды?
Мы снова идем по коридору. Сказать по правде, я просто не решаюсь сделать выбор. Если возможность выбора бесконечна, то с точки зрения статистики сам выбор значит все и ничего. Каждый выбор – правильный. Каждый выбор – неверный.
Наконец я останавливаюсь и показываю на одну из дверей.
– Эта?
Аманда пожимает плечами.
– Давай.
Берусь за холодную металлическую ручку.
– Ампулы у нас, так? Потому что…
– Я проверила рюкзак, когда мы останавливались минуту назад.
Поворачиваю ручку, слышу, как отходит задвижка, и толкаю.
Дверь распахивается внутрь.
– Что там? – шепчет Лукас. – Что ты видишь?
– Пока ничего. Там тоже темно. Дай-ка мне… – Я беру у нее фонарь и только теперь замечаю, что мы снова стоим в кубе. – Смотри-ка, коридор исчез!
– Тебя это удивляет?
– Вообще-то, вполне логично. Среда за дверью взаимодействует с интерьером куба. Она дестабилизировала квантовое состояние.
Я поворачиваюсь к открытой двери и поднимаю фонарь. Ничего особенного – потрескавшийся тротуар.
Масляные пятна.
Делаю шаг вперед. Под ногой шуршит трава. Помогаю выйти Аманде, и мы осторожно проходим чуть дальше. Свет рассеивается.
Бетонная колонна.
Фургон.
Кабриолет.
Седан.
Крытая автостоянка.
Поднимаемся по скату между выстроившимися слева и справа машинами. Идем вдоль стершейся белой разделительной полосы. Куб остался позади и уже не виден, отступил в темноту.
Минуем указатель с направленной влево стрелой и надписью – «ВЫХОД НА УЛИЦУ».
Сворачиваем за угол. Поднимаемся по следующему пандусу.
Вдоль всей правой стороны видны свалившиеся сверху куски потолка. Разбитые ветровые стекла, продавленные капоты и крыши машин. Чем дальше, тем хуже. Нам уже приходится перебираться через бетонные глыбы и огибать торчащие ножами выступы ржавой арматуры.
На середине следующего уровня мы останавливаемся перед неприступной грудой мусора.
– Может, стоит вернуться? – предлагаю я.
– Смотри… – Аманда забирает фонарь, и я следую за ней к лестничному колодцу. Она толкает приоткрытую дверь.
Тьма. Полная, непроглядная тьма.
Мы поднимаемся к двери на самом верху лестницы.
Открываем ее лишь совместными усилиями.
По вестибюлю вовсю гуляет ветер.
Через окаймленные стальными рамами пустые проемы огромных, на два этажа, окон струится мутное подобие внешнего света.
На полу что-то похожее на снег, но не холодное.
Опускаюсь на колени, беру пригоршню. Вещество сухое, оно покрывает мраморный пол глубоким, на фут, слоем и проскальзывает между пальцами. Проходим мимо длинной регистрационной стойки. Фасад украшают большие печатные буквы, складывающиеся в название отеля.
У входа две огромные кадки с высохшими деревцами – на уродливых, кривых ветках дрожат под ветром хрупкие и тонкие, как надкрылья у насекомых, листья.
Аманда выключает фонарь, и мы проходим через вращающиеся, оставшиеся без стекла двери.
Снаружи вроде бы и не очень холодно, но ощущение такое, что там бушует метель.
Я выхожу на улицу, смотрю в проем между двумя мрачными зданиями на темное, с чуть красноватым оттенком небо. Так бывает, когда над городом нависают низкие тучи и свет отражается от влаги в небе.
Но сейчас никакого света внизу нет.
Ни огонька. Ни пятнышка.
И только легкие, как снег, почти невесомые хлопья бьют в лицо.
– Зола, – говорит Аманда.
Пепельная метель.
На улице золы по колено, и в воздухе висит запах, какой бывает утром в остывшем, еще не вычищенном камине.
Запах мертвой, вонючей гари.
Пепел падает так густо, что скрывает верхние этажи небоскребов. В гнетущем безмолвии лишь воет, проносясь между зданиями и сквозь них, ветер, да шуршит зола, собираясь в серые сугробы у брошенных автомобилей и автобусов.
Я смотрю и не верю тому, что вижу.
Этот мир точно не мой.
Не могу отделаться от чувства, что в черноте небоскребов что-то не то. Они – скелеты, зловещие профили в пепельной пурге, и не более того. Это скорее какой-то невероятный горный хребет, чем рукотворные сооружения. Одни накренились, другие уже рухнули, и за самыми сильными порывами ветра слышится стон переступивших предел прочности стальных конструкций.
За глазами возникает вдруг ощущение сжатия.
Возникает и почти тут же исчезает, как будто его отключают поворотом ручки.
– Ты тоже почувствовал? – спрашивает Аманда.
– Давление за глазами?
– Да.
– Думаю, действие состава слабеет.
Еще несколько кварталов – и дальше ничего, никаких построек. Мы подходим к перилам у набережной. Озеро тянется на мили вдаль под радиоактивным небом и напоминает не столько прежний Мичиган, сколько огромную серую пустыню. Собравшийся на поверхности пепел колышется, словно водяной матрас, и волны с шапками черной пены бьются о камень мола.
Назад идем против ветра.
Пепел лезет в глаза и рот.
Наши следы уже замело.
До отеля остается один квартал, когда нас догоняет звук, похожий на раскатистый удар грома.
Земля дрожит под ногами, и еще одно здание падает на колени.

* * *

Куб там же, где мы и оставили его, – в дальнем углу нижнего уровня многоэтажной автостоянки.
Мы оба с ног до головы в золе и, прежде чем войти, отряхиваем ее с волос и одежды.
Дверь закрывается, щелкает замок.
Мы снова внутри обычной стальной коробки.
Четыре стены.
Дверь.
Фонарь.
Рюкзак.
И два растерянных человеческих существа.

* * *

Аманда сидит, обхватив подтянутые к груди колени.
– Как думаешь, что здесь случилось?
– Извержение какого-то супервулкана. Столкновение с астероидом. Атомная война. Кто знает…
– Мы в будущем?
– Нет. Куб соединяет нас с альтернативными реальностями в той же точке космического пространства и в то же время. Но некоторые миры, возможно, похожи на будущее, если человечество развивалось в них быстрее в технологическом отношении и сделало открытия, до которых не додумались мы.
– А если во всех мирах то же, что и здесь? Если все уничтожены?
– Надо снова принять состав. Что-то я не чувствую себя в безопасности под этим рассыпающимся небоскребом.
Лукас стаскивает туфли и вытряхивает из них пепел.
– Там, в лаборатории… – говорю я. – Ты спасла мне жизнь.
Она смотрит на меня, и ее нижняя губа начинает предательски дрожать.
– Мне часто снятся те ребята, которые первыми вошли в куб. Кошмар… До сих пор не могу поверить, что это действительно происходит.
Я расстегиваю рюкзак и начинаю выгружать содержимое – проверить, что у нас есть.
Нахожу кожаную сумочку с ампулами и наборами для инъекций.
Три запечатанных в пластик блокнота.
Коробка с ручками.
Нож в нейлоновых ножнах.
Аптечка.
Термическое одеяло.
Плащ-накидка.
Туалетный набор.
Наличные деньги в двух перетянутых резинкой трубочках.
Счетчик Гейгера.
Компас.
Две литровые бутылки с водой, обе полные.
Шесть запечатанных военных пайков.
– Сама укладывала? – спрашиваю я.
– Нет. Захватила со склада. Стандартный комплект для каждого, кто идет в куб. Полагается надевать скафандр, но я не успевала. Да-да, кроме шуток. А что? Взять, к примеру, такой вот мир. Здесь и радиация может зашкаливать, и погодные условия отличаться. А при падении давления, к примеру, кровь и все телесные жидкости просто-напросто закипят.
Мой взгляд притягивают бутылки с водой. После ланча во рту не было ни капли, и жажда напоминает о себе уже в полный голос.
Я открываю кожаную сумку. Каждая капсула лежит в отдельном миниатюрном карманчике. Начинаю пересчитывать.
– Их там пятьдесят, – говорит Аманда. – Точнее, теперь уже сорок восемь. Я бы взяла два рюкзака, но…
– Ты же не планировала, что пойдешь со мной.
– Насколько все хреново? Только честно.
– Не знаю. Но это – наш космолет. И нам надо научиться летать на нем.
Я начинаю укладывать все в рюкзак, а Лукас открывает набор для инъекций.
На этот раз мы, обломав горлышки ампул, выпиваем содержимое. Оно сладкое на вкус и немного неприятно-едкое.
Теперь у нас остается сорок шесть ампул.
Я включаю таймер на часах Аманды.
– Сколько раз можно глотать эту гадость, не опасаясь поджарить мозги?
– Вообще-то тестирование проводилось.
– Ловили бездомных на улице?
Моя спутница почти улыбается.
– Никто не умер. Выяснилось, что неоднократное употребление вызывает напряжение в функционировании нервной системы и повышает толерантность к нему. С другой стороны, период полувыведения у него короток, и если не глотать одну ампулу за другой, опасности нет. – Аманда надевает туфли и смотрит на меня. – Ну что, доволен собой?
– В каком смысле?
– Ну, ты же построил эту штуку!
– Да, построил, но все еще не знаю как. Теорию я понимаю, но создание стабильного квантового состояния для человека…
– Невероятный прорыв?
Конечно, прорыв. При мысли о том, что казавшееся невероятным и невозможным вполне реально и достижимо, у меня по спине идет холодок.
– Шансов – один на миллион, но мы имеем дело с мультивселенной, – говорю я Аманде. – С бесконечностью. Может быть, в миллионе других, похожих на ваш миров у меня ничего не получилось. Но важен только один, в котором я сделал это.
На тридцатой минуте я замечаю первый признак действия средства – вспышку эйфории.
Восхитительную расторможенность.
Хотя, пожалуй, в кубе лаборатории ощущение было поострее.
Смотрю на Аманду.
– По-моему, включилось.
– По-моему, тоже, – говорит она.

* * *

Мы снова в коридоре.
– У тебя часы идут? – спрашиваю я.
Лукас подтягивает рукав свитера и включает зеленую тритиевую подсветку циферблата.
31:15.
31:16.
31:17.
– Итак, мы приняли состав тридцать одну минуту назад. А ты знаешь, на какое время он меняет химию мозга? – интересуюсь я.
– Примерно на час, как я слышала.
– Засечем, чтобы знать наверняка.
Я возвращаюсь к двери, которая выходила на многоэтажную парковку, и открываю ее.
Теперь передо мной лес.
Только в нем нет ни следа зелени.
Ни малейшего признака жизни.
Лишь обугленные стволы деревьев.
Картина жутковатая – тонкие и кривые ветки, как черная паутина на угольно-сером небе.
Я закрываю дверь.
Замок защелкивается автоматически.
Куб исчезает у меня на глазах, растворяясь в бесконечности, и голова идет кругом.
Я снова открываю дверь.
Коридор снова пропадает.
За дверью тот же мертвый лес.
– О’кей, – говорю я. – Теперь мы знаем, что связь между дверью и миром сохраняется только на протяжении одного сеанса. Вот почему никто из ваших испытателей не вернулся в лабораторию.
– Значит, как только препарат начинает действовать, коридор переустанавливается?
– Думаю, что да.
– Тогда как мы вернемся домой?
Аманда прибавляет шагу.
И еще… еще…
Она уже почти бежит.
А потом бежит по-настоящему.
Убегает в темноту, которая не меняется.
Не кончается.
Закулисье мультивселенной.
Я обливаюсь по́том и уже умираю от жажды, но ничего не говорю. Может быть, моей спутнице нужно это. Сжечь какую-то часть энергии. Понять, что как бы далеко ты ни убежал, коридор не кончится никогда.
Наверное, нам обоим надо очень постараться, чтобы примириться с ужасом бесконечности.

* * *

Аманда наконец выдыхается.
Сбавляет шаг.
Некоторое время в тишине слышен только шорох наших шагов, эхом улетающий вперед, в темноту.
Голова кружится от голода и жажды, и все мои мысли только о тех двух литрах воды в нашем рюкзаке, но я знаю, что мы должны беречь их.
Идем дальше по коридору.
Я держу фонарь и осматриваю каждую стену каждого куба, хотя и плохо представляю, что именно ищу.
Может быть, какой-то обрыв в бесконечной цепи единообразия.
Что-то такое, что могло бы дать нам некоторый контроль над выбором пункта выхода.
И все это время мысли мечутся в темноте…
Что будет, когда кончится вода?
Что будет, когда кончится пища?
Что будет, когда сядут батарейки – наш единственный источник света?
Как мне найти путь домой?
Сколько часов прошло с тех пор, как мы в первый раз вошли в куб в ангаре лаборатории «Скорость»?
Я теряю ощущение времени.
Я теряю уверенность.
Усталость наваливается с такой силой, что сон уже кажется соблазнительнее воды.
Бросаю взгляд на Аманду – в синеватом свете черты ее лица холодны, но прекрасны.
Выглядит она испуганной.
– Проголодался?
– Близко к тому.
– Жутко хочется пить, но воду ведь надо экономить, да?
– Разумное решение.
– Я совершенно дезориентирована и с каждой секундой чувствую себя только хуже. У нас, в Северной Дакоте, вьюга – дело привычное. На равнине снег метет так, что теряешь ощущение направления. Головокружение начинается, даже если просто смотришь в ветровое стекло. Если такое случается, надо съехать на обочину и переждать пургу. Сидишь в холодной машине, и впечатление такое, словно мир уже исчез. Вот так я и сейчас себя чувствую.
– Мне тоже страшно. Но над этой проблемой я сейчас работаю.
– Как?
– Прежде всего надо вычислить, сколько времени в коридоре дает нам препарат. Вычислить точно, до минуты.
– На сколько ты хочешь завести часы?
– Если, как ты говоришь, у нас есть примерно час, давай установим дедлайн – девяносто минут. Сюда войдет тридцать минут ожидания эффекта и шестьдесят минут под действием состава.
– Я вешу меньше тебя. Что, если у меня эффект будет сохраняться дольше?
– Не важно. Как только действие заканчивается у одного из нас, он декогерирует квантовое состояние и редуцирует коридор. И на всякий случай давай договоримся, что двери мы начинаем открывать на восемьдесят пятой минуте.
– С надеждой на что?
– На мир, который не сожрет нас заживо.
Аманда останавливается и смотрит на меня.
– Я знаю, что эту машину построил не ты, но должно же у тебя быть какое-то представление о том, как она работает!
– Послушай, до чего-то подобного мне все равно что до луны пешком…
– То есть «нет ни малейшего понятия»?
– О чем ты меня спрашиваешь?
– Мы заблудились?
– Мы собираем информацию. Работаем над проблемой.
– Но проблема заключается в том, что мы заблудились. Так ведь?
– Мы этим занимаемся.
– Господи!
– Что?
– Мне вовсе не улыбается провести остаток жизни, шатаясь по этому бесконечному коридору.
– Этого я не допущу.
– Как?
– Пока не знаю.
– Но ты над этим работаешь?
– Да. Я над этим работаю.
– И мы не заблудились.
Заблудились, да еще как. Вляпались по уши. Зависли в ничейном пространстве между двумя вселенными.
– Мы не заблудились, – вздыхаю я.
– Хорошо. – Аманда улыбается. – Тогда я и беситься пока не стану.

* * *

Некоторое время мы идем молча.
Металлические стены гладкие и однообразные, одна ничем не отличается от другой, а другая – от следующей.
– Как думаешь, к каким мирам у нас есть доступ? – спрашивает Лукас.
– Это я и пытаюсь вычислить. Предположим, мультивселенная началась с некоего события – Большого взрыва. Это исходный пункт, основание ствола огромного дерева. Самого огромного, какое ты только можешь представить. По мере того как разворачивается время и материя начинает организовываться в звезды и планеты, это дерево выпускает ветви, которые выпускают другие ветви, и так далее, и так далее, пока, по прошествии четырнадцати миллиардов лет, мое появление на свет не дает новую веточку. И с этого момента каждый мой выбор, сделанный или не сделанный, и действия других людей, которые так или иначе влияют на меня, – все они дают новые и новые ветви, рождая бесчисленное множество Джейсонов Дессенов, живущих в параллельных мирах, как очень похожих на тот, который я называю домом, так и совершенно на него непохожих. Всё, что может случиться, случится. Всё. Где-то в этом коридоре есть мир, в котором другие мы с тобой не смогли добраться до куба, когда ты пыталась помочь мне спастись. И сейчас нас пытают, или мы уже мертвы.
– Спасибо. Поднял настроение.
– Могло быть хуже. Не думаю, что у нас есть полный доступ к мультивселенной. То есть если в каком-то мире солнце выгорело в тот момент, когда на Земле появились прокариоты – первые жизненные формы, – то в такой мир, как мне думается, двери не откроются.
– Значит, мы можем попасть только в миры, которые…
– …которые, как я предполагаю, так или иначе примыкают к нашему. Миры, отделившиеся в недавнем прошлом и находящиеся по соседству с нашим. Те, в которых мы существуем или существовали в какой-то точке. Насколько далеко в прошлом произошло разделение, я не знаю, но полагаю, что здесь срабатывает некая форма обусловленного выбора. Это всего лишь моя рабочая гипотеза.
– Но мы все равно говорим о бесконечном множестве миров, так?
– Да, так.
Я беру Лукас за запястье и включаю подсветку.
Светящийся зеленый квадратик показывает…
84:50.
84:51.
– Действие препарата заканчивается минут через пять. Думаю, пора.
Я подхожу к следующей двери, отдаю Аманде фонарь и берусь за ручку.
Поворачиваю. Приоткрываю дверь на дюйм.
Вижу бетонный пол.
Знакомое стеклянное окно напротив.
Дерево за окном.
– Это ангар, – говорит Аманда.
– Что ты хочешь сделать?
Она проскальзывает мимо меня и выходит из куба.
Я иду за ней.
Сверху падает свет.
В центре управления никого.
В ангаре тихо.
Мы останавливаемся у угла куба. Выглядываем. Смотрим на сейфовые двери.
– Здесь небезопасно, – говорю я. Мой голос разносится по ангару, как шепот в соборе.
– А в кубе?
Двери вздрагивают с металлическим грохотом. Створки начинают расходиться.
Из коридора доносятся панические крики.
– Уходим, – требую я. – Сейчас же.
В щель между створками протискивается женщина.
– Боже мой! – вырывается у моей спутницы.
До сейфовых дверей не больше пятнадцати футов, и я знаю, что надо уйти, укрыться в кубе, но не могу сдвинуться с места.
Женщина уже в ангаре. Она поворачивается и подает руку мужчине позади нее.
Эта женщина – Аманда.
А лицо мужчины такое распухшее и избитое, что я не сразу узнаю в нем себя и замечаю только, что одежда на нем такая же, как на мне.
Они бегут по направлению к нам, и я непроизвольно начинаю отступать к двери куба.
Но в дверь уже врываются люди Лейтона.
Выстрел – и беглецы застывают на месте.
Моя Аманда делает шаг к ним, но я тяну ее назад.
– Мы должны помочь им, – шепчет она.
– Мы не можем.
Я снова выглядываю из-за угла – наши двойники медленно поворачиваются к охранникам.
Надо уходить.
Я знаю это. И голос у меня в голове кричит: «Уходи!»
Но глаза не могут оторваться от происходящего.
Первая мысль – мы вернулись назад во времени, но это, конечно, невозможно. Куб не путешествует во времени. Просто это мир, из которого мы с Амандой сбежали позже, несколько часов назад.
Или не сбежали.
Люди Вэнса уже достали оружие и направляются через ангар к местным Джейсону и Аманде.
Сам Лейтон выходит вперед, и я вдруг слышу, как мой двойник говорит:
– Она ни в чем не виновата. Я заставил ее, угрожал.
Вэнс смотрит на Лукас:
– Это правда? Заставил? Мы знакомы больше десяти лет, и я не помню случая, чтобы кто-то заставил тебя делать что-то против твоего желания.
Вид у второй Аманды испуганный, но и дерзкий. Голос дрожит.
– Я не буду стоять и смотреть, как ты мучаешь людей. С меня хватит.
– Вот как. Что ж, в таком случае…
Лейтон кладет руку на плечо стоящего справа мужчины.
Выстрел оглушает.
Ослепительная вспышка…
Та Аманда падает, словно кто-то где-то щелкнул выключателем, а Аманда рядом со мной приглушенно вскрикивает.
Другой Джейсон бросается на Лейтона, но второй охранник вскидывает тазер, и вот уже мой двойник вопит и корчится на полу ангара.
Моя Аманда все-таки выдает нас криком.
Вэнс в полнейшей растерянности смотрит прямо на нас.
– Эй!
Охранники устремляются к нам.
Я хватаю Аманду за руку, тяну ее за собой в куб и задвигаю дверь.
Щелкает замок. Коридор восстанавливается, но действие препарата может закончиться в любую секунду.
– Там не ты, – говорю я. – Ты здесь, рядом со мной. Живая и здоровая. Там – не ты.
Даже в тусклом свете видно, что Аманда плачет. Слезы текут по ее испачканному золой лицу, оставляя черные дорожки, словно от потекшей туши.
– Она – часть меня, – шепчет Лукас. – Была.
Я беру ее руку, поднимаю и поворачиваю, чтобы посмотреть на часы. До девяностоминутной отметки остается сорок пять секунд.
– Пора.
Иду по коридору. Оглядываюсь.
– Аманда, быстрее!
Она догоняет, и я сразу же открываю дверь.
Кромешная тьма.
Ни звука, ни запаха. Пустота.
Я захлопываю дверь.
Стараюсь не паниковать, но вариантов должно бы быть больше. Нам нужно найти подходящее место, чтобы отдохнуть.
Открываю следующую дверь.
Футах в десяти, в высокой траве перед обвисшим проволочным забором, стоит и смотрит на меня большими желтыми глазами волк. Хищник опускает голову, рычит, делает шаг ко мне…
Я закрываю дверь.
Аманда хватает меня за руку.
Идем дальше.
Надо было бы попробовать еще, но, по правде говоря, мне страшно. Я уже не верю, что мы найдем безопасное место.
Теперь дверь открывает Аманда.
В куб летит снег. Холод покусывает щеки. За снежной пеленой виднеются силуэты деревьев вблизи и каких-то строений вдали, за ними.
– Что думаешь? – спрашиваю я.
– Думаю, что не хочу больше оставаться в этом гребаном ящике.
Женщина ступает на снег и внезапно погружается по колено в мягкую белую пудру.
Чувствую, что препарат выдыхается. В левый глаз как будто воткнулась льдинка. Ощущение сильное, острое, но мимолетное.
Выхожу следом за Амандой, и мы берем курс на жилой квартал.
Под слоем свежего снега лежит другой, более плотный, с хрустящей коркой, ломающейся медленно и неохотно.
Догоняю Аманду.
Мы бредем через заснеженную пустошь к домам, которые словно исчезают перед моими глазами.
Если меня от холода хоть немного защищают джинсы и толстовка, то Аманде в ее красной юбке, черном свитерке и туфельках приходится туго.
Проведя бо́льшую часть жизни на Среднем Западе, я никогда не знал такого холода. Щеки и скулы стремительно замерзают, пальцы начинают терять чувствительность.
Ветер гонит нас вперед, снегопад усиливается, и мир все сильнее напоминает игрушку «снежный шар», которую только что как следует встряхнули.
Мы пробиваемся через сугробы, торопимся изо всех сил, но только проваливаемся глубже и глубже, и ориентироваться становится практически невозможно.
У Аманды посинели щеки. Волосы спутались и смерзлись.
Нас обоих трясет от холода так, что зуб на зуб не попадает.
– Надо вернуться, – с трудом выговариваю я.
В ушах только вой ветра.
Лукас смотрит на меня растерянно, а потом кивает.
Оглядываюсь – куба нет.
Страх сжимает сердце.
Снег метет сбоку. Те дома, что виднелись вдалеке, пропали.
Везде, куда ни посмотри, одно и то же.
Аманда роняет и тут же вскидывает голову. Я снова и снова сжимаю кулаки, стараясь восстановить кровообращение в кончиках пальцев, но толку от этого мало. Нитка на пальце заледенела.
Мысли начинают путаться.
Я трясусь от холода.
Мы крупно облажались.
Здесь не просто холодно, а смертельно холодно.
Я даже не представляю, насколько далеко мы ушли от куба.
Да и какое это имеет значение, если мы практически слепы?
В любом случае холод убьет нас в считаные минуты.
Не останавливаться. Двигаться.
В глазах у Аманды отстраненное выражение. По снегу она идет едва ли не босиком.
– Больно, – слышу я ее голос.
Наклоняюсь, подхватываю ее на руки и бреду, пошатываясь, дальше. Она прижимается ко мне всем телом, и я чувствую, как ее трясет.
Ветер, снег и холод – и мы в центре этой убийственной круговерти. Если только не смотреть вниз, под ноги, голова сразу начинает кружиться.
В какой-то момент я с полной ясностью осознаю, что мы умрем здесь.
Но все равно иду дальше.
Левую ногу вперед… теперь правую…
Лицо горит от холода. Руки наливаются тяжестью. Ноги замерзают.
Минута за минутой…
Метель не утихает, а только ярится сильнее, и холод кусает злее и злее.
Аманда бормочет что-то неразборчивое.
Я не могу так больше.
Не могу идти.
Не могу нести ее на руках.
Скоро, совсем скоро, мне придется остановиться. Сесть и держать на коленях женщину, которую я едва знаю. И тогда мы вместе замерзнем насмерть в этом жутком мире, который даже и не наш вовсе.
Я думаю о своей семье.
Думаю о том, что уже никогда их не увижу. Пытаюсь воспринять это во всех значениях и смыслах и теряю последний контроль над страхом…
Впереди дом.
Вернее, второй этаж дома, поскольку первый практически полностью заметен снегом, поднявшимся уже до трех слуховых окон.
– Аманда.
Глаза у Лукас закрыты.
– Аманда!
Ее веки вздрагивают и приподнимаются.
– Не отключайся.
Я усаживаю ее на снег, прислоняю к крыше, бреду к среднему окну и бью ногой по стеклу. Выбираю самые острые осколки, подхватываю Аманду и втаскиваю ее в детскую спальню – судя по всему, принадлежавшую маленькой девочке.
Набивные игрушки-зверюшки.
Деревянный кукольный домик.
Драгоценности юной принцессы.
Игрушечный фонарик.
Я тащу Аманду подальше от окна, через которое в комнату заносит снег. Потом беру фонарик и выхожу в коридор второго этажа.
– Эй? Есть кто-нибудь?
Дом проглатывает мой крик, но не отвечает.
Все верхние спальни пусты. Мебели в большинстве практически не осталось.
Включаю фонарик. Спускаюсь по лестнице.
Батарейки подсели, и свет в лампочке едва теплится.
Сойдя со ступенек, прохожу мимо передней двери в комнату, бывшую когда-то столовой. Окна забиты досками, без которых стекла не выдержали бы давления полностью завалившего их снега. Среди остатков порубленного на дрова обеденного стола лежит топор.
Переступаю порог, вхожу в комнату поменьше.
Чахлый луч фонарика натыкается на диван.
Пара кресел, с которых почти полностью содрана кожаная обивка.
Телевизор над забитым золой камином.
Коробка со свечами.
Стопка книг.
На полу, ближе к камину, расстелены спальные мешки и одеяла, валяются подушки. В спальниках – люди.
Мужчина.
Женщина.
Два мальчишки-подростка.
Глаза закрыты.
Все неподвижны.
Посиневшие, изнуренные лица.
На груди у женщины – семейная фотография, снятая в некие лучшие времена в оранжерее Линкольн-парка. Почерневшие пальцы намертво вцепились в рамку.
Возле камина вижу спички, стопки газет и кучку щепы рядом с подставкой для ножей.
Вторая дверь ведет из гостиной в кухню. Дверца холодильника распахнута, на полках – ничего. На столах – пустые металлические банки.
Крем-суп из кукурузы.
Фасоль.
Черные бобы.
Очищенные помидоры.
Супы.
Персики.
Все то, что покоится обычно на дальних полках и благополучно переживает дату истечения срока годности.
Даже банки с приправами и те вычищены до капли – горчица, майонез, желе…
За переполненной мусорной корзиной – замерзшая лужица крови и очищенный до костей скелет кошки.
Этих людей убил не холод.
Они умерли от голода.

* * *

На стенах гостиной танцуют отсветы пламени. Голый, я лежу в спальном мешке внутри другого спального мешка, накрытый вдобавок одеялами.
Рядом, тоже в двух спальниках, отогревается Аманда.
Наша мокрая одежда разложена на кирпичном камине, и лежим мы так близко к огню, что я чувствую, как тепло наплывает на лицо.
Буран не стихает, и сам каркас дома поскрипывает и постанывает, сопротивляясь порывам ветра.
Глаза у Аманды открыты.
Она не спит уже какое-то время, и мы выпили две бутылки воды, которые стоят теперь на камине, наполненные снегом.
– Как думаешь, что с ними случилось? – спрашивает Аманда. – С теми, кто жил здесь?
По правде говоря, тела умерших я перетащил в кабинет, чтобы они не попали ей на глаза.
– Не знаю. Может, ушли куда-то, где тепло?
Она улыбается.
– Врун. В нашем кораблике так жарко не бывает.
– По-моему, это называется крутой кривой обучаемости.
Аманда глубоко вдыхает и медленно выдыхает.
– Мне сорок один год. У меня была жизнь. Не самая яркая, не самая выдающаяся, но моя. У меня была работа. Квартира. Собака. Друзья. Любимые телепередачи. Парень, Джон, с которым я встречалась целых три раза. Вино. – Она смотрит на меня. – Я ведь ничего этого больше не увижу, да?
Я не знаю, что ответить.
– У тебя, по крайней мере, есть пункт назначения. Мир, в который ты хочешь вернуться. Я в свой вернуться не могу, так что же мне остается?
Аманда продолжает смотреть на меня.
Неотрывно.
Напряженно.
Ответа у меня нет.

Проснувшись в следующий раз, я вижу в камине кучку тлеющих угольков. Солнце пытается проскользнуть в комнату, и снег за окном сияет в его лучах.
В доме невыносимо холодно.
Вытянув руку из спального мешка, дотрагиваюсь до одежды на камине и с облегчением обнаруживаю, что все высохло. Прячу руку и поворачиваюсь к Аманде. Она укрылась с головой, и я вижу только вылетающие облачка пара от ее дыхания. На поверхность мешка пар выпадает кристалликами льда.
Натягиваю одежду, развожу заново огонь и держу руки поближе к пламени, пока в пальцы не возвращается чувствительность.
Решив не будить Аманду, прохожу через гостиную. Здесь светло – солнце проникло в комнату через свободные от снега верхушки окон.
Поднимаюсь по темной лестнице.
Иду по коридору.
Вхожу в детскую спальню, где снегом запорошило почти весь пол.
Вылезаю через окно наружу и щурюсь от режущего глаза ледяного блеска. Через пять секунд я уже ничего не вижу.
Вокруг глубокий, по пояс, снег.
Идеально-голубое небо.
Тишина.
Ни щебета птиц.
Ни каких-либо вообще звуков жизни.
Ни даже шепота ветра.
И ни намека на наши следы.
Все скрыто ровным слоем свежего снега.
Температура, должно быть, сильно ниже нуля, потому что тепла не чувствуется даже непосредственно под солнцем.
Вдалеке знакомый силуэт Чикаго – сияющие небоскребы, заснеженные и обледенелые.
Белый город.
Ледяной мир.
Я смотрю на пустошь, путь через которую едва не стоил нам вчера жизни.
Куба не видно.

* * *

Аманда проснулась и, завернувшись в одеяла и спальные мешки, сидит у камина.
Я иду в кухню, нахожу какую-то посуду.
Потом открываю рюкзак, достаю пару упаковок сухого пайка.
Еда холодная, но питательная.
Аппетита нам не занимать.
– Видел куб? – спрашивает Лукас.
– Нет. Думаю, его замело.
– Замечательно. – Моя спутница смотрит на меня, а потом снова поворачивается к камину. – Даже не знаю, злиться на тебя или благодарить.
– Ты о чем?
– Пока ты был наверху, я зашла в туалет, а потом забрела в кабинет.
– Значит, ты их видела.
– Они ведь умерли от голода, да? Еще до того, как у них кончились дрова.
– Похоже, что так.
Я смотрю на огонь и в какой-то момент ощущаю покалывание в затылке.
Как звоночек. Оно началось только что, когда я был снаружи и думал, оглядывая пустошь, о том, что мы едва не умерли в этой пурге.
– Помнишь, что ты сказала насчет коридора? Что он напомнил тебе, как люди теряют ориентацию в буране?
Аманда отодвигает паек и смотрит на меня.
– Двери в коридор соединяют нас с бесконечным множеством параллельных миров, так? Но что, если мы сами определяем эти соединения?
– Как?
– Что, если мы сами неким образом выбираем специфические миры?
– Хочешь сказать, что я намеренно выбрала эту дыру из множества реальностей?
– Не намеренно. Возможно, этот мир – отражение того, что ты чувствовала в тот момент, когда открывала дверь.
Лукас подбирает остатки еды и бросает пустой пакет в камин.
– Подумай сама, – продолжаю я. – Первым миром, который мы увидели, был тот разрушенный Чикаго с рассыпающимися зданиями. А теперь вспомни, в каком эмоциональном состоянии ты вошла на подземную парковку. Что ты чувствовала?
– Страх. Ужас. Отчаяние. Господи, Джейсон!
– Что?
– Перед тем как мы открыли дверь в ангар и увидели наших с тобой двойников, ты именно об этом и говорил.
– Неужели?
– Ты рассказывал о мультивселенной, о том, что все, что может случиться, случится, и что где-то есть мир, в котором мы с тобой – то есть наши двойники – не добрались до куба. А через несколько секунд ты открыл дверь, и именно этот сценарий разыгрался у нас на глазах.
По спине у меня от волнения бегут мурашки – на меня как будто снизошло откровение.
– И все это время мы задавались вопросом, где этот контрольный механизм…
– Контрольный механизм – мы сами.
– Да. И в таком случае мы можем попасть в любой мир, куда захотим. Включая и наш собственный.

* * *

С утра пораньше мы уже стоим посреди молчаливого квартала. Стоим по пояс в снегу, дрожа от холода, хотя и напялили на себя всю зимнюю одежду, какую только нашли в гардеробной.
Перед нами чистое поле. Никаких следов. И ни намека на куб. Ничего. Только ровная снежная целина.
Огромная пустошь и крохотный куб.
Шансы наткнуться на него, двигаясь наугад, микроскопические.
Солнце только выползает из-за деревьев, и холод просто невероятный.
– Что будем делать, Джейсон? – спрашивает Лукас. – Пойдем куда глаза глядят? Будем копать?
Я оглядываюсь. Смотрю на наполовину занесенный снегом дом и с ужасом думаю, как долго мы смогли бы продержаться здесь. Сколько дней пройдет, прежде чем станет нечем топить камин? Прежде чем кончится еда? Прежде чем иссякнет надежда, и мы умрем, как и все другие до нас?
Темные, давящие мысли… не продохнуть. Страх заползает в грудь.
Я делаю глубокий вдох и давлюсь кашлем от обжегшего легкие холода.
Паника затягивает петлю.
Найти куб нет никакой возможности.
Как и продержаться на холоде.
Нам просто не хватит времени, потому что каждая новая пурга будет накрывать куб все новым и новым слоем снега.
Если только…
Я сбрасываю с плеча рюкзак и расстегиваю его дрожащими пальцами.
– Что ты делаешь? – спрашивает Аманда.
– Делаю последнюю ставку.
Долго искать не приходится.
Я беру компас и, оставив женщину с рюкзаком, иду вперед, через поле.
– Подожди! – кричит она и тянется следом.
Шагов через пятьдесят я останавливаюсь. Жду.
– Посмотри. Мы в Южном Чикаго, так? – Я тычу пальцем в компас и указываю на далекий профиль города. – Значит, магнитный север – там. Но компас говорит нам противоположное. Видишь? Стрелка направлена на восток, в сторону озера.
Лицо моей спутницы моментально светлеет.
– Конечно! Стрелку притягивает магнитное поле куба.
Мы идем через глубокий снег.
На середине поля стрелка отклоняется с востока на запад.
– Мы над ним, – заявляю я.
Начинаю копать, раскидываю снег голыми руками. Холодно, больно, но я не останавливаюсь.
На глубине четырех футов натыкаюсь на угол куба. Тяну рукава вниз, на пальцы, которые уже начинают терять чувствительность.
Окоченевшие пальцы касаются наконец верха открытой двери, и я издаю крик, эхом раскатывающийся по замерзшему миру.

* * *

Еще десять минут, и мы уже внутри куба. Выпиваем ампулу № 46 и ампулу № 45.
Аманда запускает таймер на часах и выключает фонарь, чтобы поберечь батарейки. Мы сидим рядом, в холодной темноте, и ждем, когда подействует препарат.
– Вот уж не думала, что буду так рада снова увидеть нашу паршивую спасательную лодку, – шепчет Аманда.
– Неужели?
Она опускает голову мне на плечо.
– Спасибо, Джейсон.
– За что?
– За то, что не дал мне замерзнуть там до смерти.
– Значит, теперь мы квиты?
Аманда смеется.
– Ни разу. Я к тому, что это все из-за тебя. Как и было с самого начала.
Сидеть в металлической коробке, в полной темноте и тишине – это как упражнение по сенсорной депривации. Единственные физические ощущения – просачивающийся через одежду холод металла и давление лежащей на плече головы Аманды.
– Ты не такой, как он, – говорит она.
– Кто?
– Мой Джейсон.
– Не такой в чем?
– Ты мягче. В нем есть жесткость, настоящая жесткость. А еще он самый одержимый из всех, кого я встречала.
– Ты была его терапевтом?
– Иногда.
– Он был счастлив?
Чувствую, что Лукас задумалась.
– Что? Я поставил тебя в затруднительное положение? – уточняю я. – Не хочешь нарушать врачебную тайну?
– С формальной точки зрения вы двое – одна личность. Ситуация, конечно, новая. Отвечая на твой вопрос… нет. Я бы не сказала, что он был счастлив. Да, у него имелся интеллектуальный стимул, но разнообразием его жизнь не отличалась. Кроме работы – ничего. Последние пять лет он практически и не выходил из лаборатории.
– Знаешь, все, что со мной случилось, устроил он. Я и оказался здесь потому, что несколько дней назад кто-то похитил меня под угрозой оружия по пути домой. Он отвез меня на заброшенную электростанцию, накачал какой-то дрянью, задал кучу вопросов о моей жизни. Спросил, счастлив ли я. Принял бы я другие решения, будь такая возможность. А потом я очнулся в вашей лаборатории. В вашем мире. Думаю, меня отправил туда твой Джейсон.
– Хочешь сказать, что он вошел в куб, каким-то образом отыскал твой мир и поменялся с тобой местами?
– По-твоему, он на такое способен?
– Даже не знаю. Это какое-то безумие.
– А кто еще мог бы так со мной поступить?
Секунду-другую Аманда молчит. Потом говорит:
– Джейсон был одержим этим. Тем путем, который не выбрал. Только об этом и твердил.
Злость возвращается.
– Мне и самому до сих пор не хочется этому верить, – признаюсь я. – Я о том, что он ведь мог просто убить меня. Но нет, он не только потратил на меня ампулу, но и накачал кетамином, из-за которого я потерял сознание и частично память о случившемся. А потом отправил меня туда, в свой мир. Зачем?
– Вообще-то, смысл в этом есть.
– Думаешь?
– Джейсон не был каким-то чудовищем. Если он сделал с тобой это, то заранее все обдумал и обосновал. Именно так поступают приличные люди, чтобы оправдать недостойное поведение. В твоем мире ты тоже выдающийся физик?
– Нет. Я преподаю во второсортном колледже.
– Ты богат?
– В профессиональном и финансовом смысле мне с твоим Джейсоном не сравниться.
– Ну вот. Он убеждает себя, что дает тебе шанс, который выпадает раз в жизни. А сам хочет пройти дорогой, от которой когда-то отказался. Почему бы и нет? Я не говорю, что это правильно. Я говорю, что, используя такую логику, хороший, в принципе, человек может оправдать самый ужасный поступок. Принцип ста одного процента.
Должно быть почувствовав мое негодование, Аманда добавляет:
– Джейсон, сейчас не время срываться с цепи. Ты не можешь позволить себе такую роскошь. Через минуту мы окажемся в коридоре. Мы сами контролируем ситуацию. Все зависит от нас. Не забыл?
– Нет.
– Если ты прав, если наше эмоциональное состояние влияет на выбор миров, подумай, куда нас приведут твои злость и зависть. Ты должен избавиться от негативной энергии. Придумай, как это сделать.
Я уже чувствую – момент приближается.
Мышцы расслабляются.
На мгновение мой гнев растворяется в потоке покоя и спокойствия, и я бы отдал все на свете, чтобы продлить этот миг.

* * *

Аманда включает фонарь, и я вижу, что стены, перпендикулярные двери, исчезли.
Смотрю на кожаную сумочку с оставшимися ампулами. Если тот мерзавец вычислил, как управлять кубом, то и я тоже смогу.
Синий свет. Лукас смотрит на меня.
– У нас осталось сорок четыре ампулы, – говорю я. – Двадцать два шанса, чтобы все поправить. Сколько ампул взял с собой в куб твой Джейсон?
– Сто.
Черт!
Паника разбегается по жилам, но я заставляю себя улыбнуться.
– Нам повезло, что я умнее его, верно?
Аманда встает, протягивает руку и помогает мне подняться.
– У нас есть час. Ты готов?
– Абсолютно.

Глава 9

Он встает раньше.
Пьет меньше.
Водит машину быстрее.
Читает больше.
Начал делать зарядку.
По-другому держит вилку.
Чаще смеется.
Меньше пишет эсэмэсок.
Он дольше принимает душ и, вместо того чтобы натирать себя мылом, пользуется намыленной мочалкой.
Он бреется каждые два дня, а не раз в четыре, как раньше, и не в душевой кабинке, а над раковиной.
Одевшись, сразу надевает туфли: прежде обувался у двери, перед тем как выйти из дому.
Он регулярно пользуется зубной нитью, а три дня назад она заметила, как он выщипывает брови.
Уже две недели он не надевает свою любимую футболку – линялую, с фотографией группы «U2», концерт которой они смотрели десять лет назад в «Юнайтед-сентер».
Он иначе моет посуду – не возводит из тарелок башню, ставя их на сушилку, а раскладывает их на расстеленных по столешнице полотенцах.
Выпивает на завтрак одну чашку кофе, а не две и делает его слабее, чем обычно, так что теперь по утрам она идет на кухню и готовит кофе сама.
Если раньше разговоры за ужином сводились к пересказу каждым из них дневных событий, то в последнее время они втроем обсуждают какие-то идеи, книги, статьи, которые читает Джейсон, и увлечения Чарли.
Кстати, и к сыну Джейсон относится иначе.
Терпимее, мягче, не так строго.
Будто забыл, каким должен быть отец тинейджера.
Он перестал засиживаться до двух ночи со своим айпэдом за просмотром программ канала «Нетфликс».
Он больше не называет ее Дэни.
Постоянно ее хочет – и каждый раз как первый.
Он смотрит на нее постоянно, не отрывая глаз, с той жадностью, с какой глядят в глаза друг другу юные влюбленные, для которых любовь – неизведанная территория, полная загадок и приключений.
Все эти мысли, все эти мелкие догадки и открытия постепенно накапливаются в уголке ее сознания.
Дэниела стоит рядом с Джейсоном перед зеркалом.
Утро, и каждый готовится к предстоящему дню. Она чистит зубы, и он чистит зубы. Поймав в зеркале ее взгляд, улыбается испачканными пастой губами и подмигивает.
Может, у него рак, думает она, и он не хочет мне говорить?
Может, он принимает новый антидепрессант и не хочет мне говорить?
Может, его уволили с работы и он не хочет мне говорить?
Откуда-то снизу, из глубины, прорывается злое, обжигающее чувство: что, если у него роман с одной из студенток и это та, другая, дает ему такой заряд обновления?
Нет. Все не то и не так. И ничего этого она на самом деле не чувствует.
А дело в том, что на первый взгляд у них всё в порядке. Лучше, чем раньше. Он уделяет ей больше внимания. Они не разговаривали и не смеялись так много с тех, наверное, пор, когда у них только завязывались отношения.
Просто Джейсон… другой.
Другой в тысяче мелочей, которые сами по себе могут не значить ничего, а могут значить очень-очень много.
Джейсон наклоняется и сплевывает в раковину. Закрывает кран, обходит Дэниелу сзади, останавливается, кладет ладони ей на бедра и мягко прижимает к себе.
Она наблюдает за ним в зеркале. Думает.
Какие секреты у тебя завелись? О чем ты умалчиваешь? 
Она хочет сказать это вслух.
Произнести эти самые слова.
Но продолжает чистить зубы, потому что…
А что, если цена ответа – вот это изумительное статус-кво?
– Вот так бы целый день и смотрел, как ты это делаешь, – говорит Джейсон.
– Делаю что? Чищу зубы? – спрашивает Дэниела со щеткой во рту.
– Ага. – Он целует ее сзади в шею, и у нее по спине, до самых коленей, пробегает волнительная дрожь. На мгновение все улетучивается – страх, сомнения, любопытство…
– Райан Холдер читает лекцию сегодня в шесть. Хочешь пойти со мной? – предлагает Джейсон.
Дэниела наклоняется, сплевывает, полощет рот.
– Я бы с удовольствием, но у меня урок в половине шестого.
– Тогда… могу я пригласить тебя на обед после лекции?
– С удовольствием.
Она поворачивается и целует Джейсона.
Он даже целуется теперь иначе. Как будто каждый раз это событие.
Потом он отстраняется.
– Эй! – говорит Дэниела.
– Да?
Надо спросить.
Надо все прояснить. Выложить все, что она заметила, и получить объяснения. Устранить недоразумения.
Одна ее половинка хочет, отчаянно хочет этого.
Другая не желает ничего знать.
И Дэниела говорит себе, что сейчас не время. Она поправляет воротник мужа, приглаживает ему волосы и отправляет его на работу с последним поцелуем.

Глава 10

ОСТАЛОСЬ АМПУЛ: 44 
Аманда поднимает глаза от блокнота.
– А ты уверен, что записывать – самый лучший способ?
– Когда пишешь что-то, ты полностью на этом сосредоточиваешься. Думая об одном, писать другое практически невозможно. Сам факт изложения на бумаге помогает упорядочить мысли и уточнить намерения, – объясняю я.
– И сколько надо написать? – спрашивает она.
– Может, для начала обойдемся одним коротким абзацем?
Она дописывает начатое предложение, закрывает блокнот и поднимается.
– Сосредоточилась? – спрашиваю я. – Держишь все в уме?
– Думаю, что да.
Закидываю на плечо рюкзак. Аманда подходит к двери, берется за ручку и тянет ее на себя. Утреннее солнце вливается в коридор, и оно такое яркое, что на мгновение ослепляет.
Глаза понемногу привыкают к блеску, и картинка входит в фокус.
Мы стоим у двери куба, находящегося на вершине холма, с которого открывается вид на парк.
К востоку – изумрудно-зеленые склоны сбегают на несколько сотен ярдов к самому берегу озера Мичиган. Вдалеке поднимается силуэт города, который я вижу впервые: тонкие, изящные здания, строения из стекла и стали, обладающие такой отражательной способностью, что их почти не видно, отчего возникает эффект миража.
Небо заполнено движущимися объектами, проносящимися высоко над городом – насколько я понимаю, это Чикаго – горизонтально или взмывающими без остановки вертикально вверх, в бездонную синеву.
Аманда смотрит на меня, усмехается и постукивает пальцем по блокноту.
Я открываю его на первой странице.

Я хочу попасть в хорошее место, в такое, где хочется жить. Это мир не в будущем, но он воспринимается как будущее. 

– Неплохо, – говорю я.
– А это место настоящее? Оно действительно существует? – спрашивает моя спутница.
– Да. И это ты привела нас сюда.
– Тогда давай познакомимся с ним. В любом случае, нам нужно отдохнуть от препарата.
Лукас идет вниз по зеленому травянистому склону. Мы минуем спортивную площадку и попадаем на пешеходную дорожку, которая идет через парк. Утро выдалось прохладное и тихое. Дыхание вылетает изо рта белыми клубочками пара.
Трава в тех местах, где ее еще не коснулось солнце, выбелена инеем, и деревья, окаймляющие парк, меняют свой убор на осенний.
Застывшая гладь озера напоминает стекло.
Впереди, примерно в четверти мили, парк пересекают, с интервалом в пятьдесят метров, элегантные строения в форме буквы «Y».
Лишь подойдя ближе, я понимаю, что это такое.
Мы поднимаемся на лифте на северную платформу и ждем под обогреваемым козырьком. Внизу, в сорока футах под нами, растянулся зеленый коридор. На цифровой интерактивной карте, отмеченной эмблемой Управления городского транспорта Чикаго, этот маршрут, связывающий Южный Чикаго с центром, обозначен как «Ред-лайн-экспресс». Из громкоговорителя вверху раздается строгий женский голос:
– Не стойте близко к пути. Поезд прибывает. Не стойте близко к пути. Поезд прибывает через пять… четыре… три… 
Смотрю туда-сюда, но ничего приближающегося не вижу.
– …две… 
Из-за деревьев вылетает неясное пятно.
– …одну секунду .
Сверкающий обтекаемый поезд из трех вагонов замедляет ход, приближаясь к станции. Двери открываются, и тот же компьютеризированный женский голос объявляет:
– Пожалуйста, посадка на зеленый свет .
С десяток сошедших с поезда и идущих мимо нас пассажиров одеты по-рабочему. Красные панели над открытыми дверьми меняют цвет на зеленый.
– Открыта посадка до станции Центральная. 
Мы с Амандой переглядываемся, пожимаем плечами и входим в первый вагон. Пассажиров в него набилось почти под завязку.
На знакомый метрополитен это совсем не похоже. Проезд бесплатный. Никто не стоит. Все сидят, пристегнувшись, в креслах, которые подошли бы, судя по виду, для ракетных тележек. Над каждым пустым креслом горит надпись «СВОБОДНО».
Мы с Лукас идем по проходу.
– Пожалуйста, займите место , – говорит автоматический проводник. – Поезд не может отойти от станции, пока все не сядут .
Мы занимаем пару мест в передней части вагона. Я откидываюсь на спинку, и из кресла выскальзывают мягкие крепления, которые бережно обхватывают мои плечи и талию.
– Пожалуйста, положите голову на подголовник. Поезд отправляется через три… две… одну секунду .
Ускорение мягкое и плавное, но мощное. На две секунды меня вжимает в кресло, а потом мы уже летим по рельсу с невообразимой скоростью. Ощущение трения отсутствует, а пейзаж по ту сторону стекла проносится так быстро, что я не успеваю ничего рассмотреть.
Фантастический профиль города ближе и ближе. Здания на первый взгляд совершенно невероятные. В ясном утреннем свете все выглядит так, словно кто-то разбил зеркало и расставил осколки вертикально в некоем порядке, который слишком произволен и случаен, чтобы выражать человеческую логику. Они прекрасны в своем несовершенстве и асимметрии, как прекрасен горный хребет. Или путь реки.
Рельс исчезает.
Внутри у меня все обрывается.
Мы мчимся по туннелю – вспыхивающие в темноте светлячки только усиливают ощущение дезориентации и скорости.
Вырываемся из тьмы, и я хватаюсь за кресло. Поезд тормозит, и меня настойчиво тянет вперед.
– Станция Центральная , – объявляет автоматический проводник.
В шести дюймах от моего лица возникает голограмма: «Это ваша остановка? Да или нет?» 
– Давай выйдем здесь, – предлагает Аманда.
Я трогаю рукой слово «Да », и моя спутница делает то же самое.
Крепления отщелкиваются и исчезают в кресле. Мы поднимаемся и вместе с другими пассажирами выходим на платформу величественной станции, в сравнении с которой нью-йоркский Центральный вокзал показался бы карликом. Высоченный терминал с потолком, напоминающим изогнутое под разными углами стекло: солнечный свет проходит сквозь него и рассеивается в зале, проецируя узоры на мраморные стены.
В зале полным-полно народу.
В воздухе повисли долгие, хрипловатые ноты саксофона.
У противоположной стороны зала мы с опаской поднимаемся по напоминающим водопад ступенькам.
Едва ли не все вокруг нас разговаривают – очевидно, по телефону, хотя никаких мобильных устройств я не вижу.
Наверху мы проходим через один из дюжины турникетов.
Улица отдана пешеходам – ни автомобилей, ни светофоров.
Мы стоим у высочайшего из всех зданий, которые я когда-либо видел. Даже вблизи оно выглядит нереальным и, не имея явно выраженного деления на этажи, напоминает цельный кусок льда или хрусталя.
Движимые любопытством, мы пересекаем улицу, входим в вестибюль башни и, следуя указателям, присоединяемся к очереди на обзорную площадку.
Лифт взлетает наверх с поразительной быстротой.
Из-за постоянного изменения давления закладывает уши, и мне все время приходится сглатывать.
Через две минуты кабина останавливается. Смотритель сообщает, что у нас есть десять минут.
Дверь открывается, и нас встречает пробирающий до костей порыв ветра. Мы проходим мимо голограммы с короткой информацией: «Вы находитесь на высоте 7082 фута над уровнем улицы ».
Шахта лифта занимает центральную часть крохотной обзорной площадки, и до самой вершины башни всего лишь пятьдесят футов – венчающая стеклянное сооружение свернутая верхушка напоминает язык пламени.
Мы подходим к краю, и перед нами материализуется еще одна голограмма: «Гласс-тауэр – высочайшее здание Среднего Запада и третье по высоте в Америке ».
Наверху холодно – с озера непрерывно дует ветер. Воздух здесь более разреженный, и я ощущаю легкое головокружение, хотя и не знаю, связано ли оно только с нехваткой кислорода.
Мы подходим к ограждению.
Кружится голова. В животе все переворачивается.
Охватить всю картину не хватает взгляда – раскинувшийся от края до края блистающий город, теснящиеся друг к другу башни, огромная ширь озера, за которым виден Южный Мичиган…
К западу и югу, за пригородами, за сотню миль от нас – сияющая в утреннем свете степь.
Башня раскачивается.
«В ясный день отсюда видны четыре штата – Иллинойс, Индиана, Мичиган и Висконсин», –  сообщает новая голограмма.
На вершине этого шедевра искусства и воображения чувствуешь себя пылинкой в лучшем смысле этого слова.
Как же восхитительно дышать воздухом мира, сумевшего создать такую красоту!
Аманда стоит рядом, и мы вместе смотрим вниз, на по-женски роскошный изгиб башни. Здесь царят безмятежность и тишь.
Единственный звук – одинокий шепот ветра.
Шум улицы до нас не долетает.
– Это все было в твоей голове? – спрашиваю я.
– Не сознательно, нет, но сейчас у меня такое ощущение, что это – мое. Как полузабытый сон.
Я смотрю на север, туда, где должен быть Логан-сквер.
Ничего похожего на мой дом.
Невдалеке, в нескольких футах от меня, старик вцепился заскорузлыми пальцами в плечо жены, приникшей к телескопу, который направлен на самое необычное из всех, что я видел, колесо обозрения. В тысячу футов высотой, оно нависает над берегом озера, занимая то место, где должен быть Военно-морской пирс.
Я думаю о Дэниеле.
О том, что может делать сейчас другой Джейсон, Джейсон-2.
Что он может делать с моей женой.
Злость, страх, ностальгия обволакивают меня, как болезнь.
Этот мир при всем его великолепии – не мой дом.
Даже близко не мой.

ОСТАЛОСЬ АМПУЛ: 42

Мы снова идем по темному коридору, и наши шаги отдаются эхом в бесконечности.
Я несу фонарь и прикидываю, что написать в блокноте. Аманда останавливается.
– Что такое? – спрашиваю я.
– Слушай.
В наступившей тишине слышно, как колотится пустившееся в разбег сердце.
А потом… происходит нечто невозможное.
Звук.
Далеко-далеко в коридоре.
Аманда смотрит на меня.
– Что за чертовщина? – шепчет она.
Я всматриваюсь в тьму.
Ничего не видно, но слабеющий свет фонаря отражается от уходящих вдаль стен.
Звук все громче и громче.
Шаги.
– Кто-то идет, – говорю я.
– Разве такое возможно? – удивляется Аманда.
Шаги все ближе. Они уже на границе света.
Человек. Он идет нам навстречу.
Я отступаю на шаг, сопротивляясь желанию повернуться и бежать. Но куда бежать?
Мужчина.
Голый.
На теле грязь и…
Кровь.
Точно кровь.
Ею от него и воняет.
Словно он валялся в луже крови.
Волосы спутаны, лицо перепачкано, грязь и кровь спеклись в темную корку, на которой выступают белки глаз.
Руки его дрожат, пальцы скрючены, как будто отчаянно хватаются за что-то.
Нас разделяет не больше десяти футов, когда я узнаю в нем себя.
Я отступаю в сторону, прижимаюсь спиной к стене и оставляю ему как можно больше свободного пространства.
Он бредет мимо, но смотрит на меня.
Видит ли – не знаю.
Похож на контуженого.
Словно только что выбрался из ада.
На спине и плечах у него – открытые раны, будто кто-то вырвал куски плоти.
– Что с тобой случилось? – спрашиваю я.
Он останавливается. Смотрит на меня. Потом открывает рот и издает звук, страшнее которого я не слышал, – крик, рвущийся из разорванного горла.
Его голос отдается эхом. Аманда хватает меня за руку и тянет прочь.
Он остается.
Провожает нас взглядом, поворачивается и бредет дальше по коридору.
В бесконечную тьму.

Через тридцать минут я сижу перед дверью, ничем не отличающейся от всех остальных, и изо всех сил стараюсь стереть мысли и эмоциональные следы того, что мы только что видели в коридоре.
Достаю из рюкзака блокнот, раскрываю, беру ручку.
Мне даже не надо думать.
Просто пишу три слова:
«Я хочу домой» .

* * *

Не это ли чувствует Бог? Восторг творца, буквально одним только словом создающего мир? И да, пусть этот мир уже существовал, но я соединил нас с ним. Из всех возможных миров я выбрал этот, единственный, который и хотел. Так, по крайней мере, кажется на пороге куба.
Делаю шаг вперед. Под ногами хрустит на бетоне стекло. Через высокие окна в помещение проникает предвечерний свет. Железные генераторы полузабытой эпохи.
Я узнаю это помещение сразу, хотя и не видел его при дневном свете.
Когда я был здесь в последний раз, над озером Мичиган вставала полная луна. Я сидел тогда, привалившись к одной из этих древних железяк, накачанный наркотиком, а передо мной стоял человек в маске гейши, под угрозой оружия привезший меня на эту заброшенную электростанцию.
Глядя – хотя тогда мне это и в голову не приходило – на самого себя, я и представить не мог, какое путешествие меня ожидает.
Путешествие в ад.
Куб стоит в дальнем углу генераторной, почти невидимый из-за ступенек.
– Ну? – спрашивает Аманда.
– Думаю, получилось, – отзываюсь я. – Последним местом, которое я видел перед тем, как очнуться в вашем мире, было вот это.

* * *

Мы пробираемся между брошенным оборудованием.
Снаружи светит солнце.
Спускаемся.
В этот предвечерний час тишину нарушают только крики порхающих над озером чаек.
Идем в направлении Южного Чикаго вдоль дороги, как пара бродяг.
Вдалеке знакомый профиль города. Тот, который я знаю и люблю.
Солнце все ниже и ниже, и мы идем уже минут двадцать, когда до меня доходит, что на дороге совсем нет машин.
– Как-то тихо, да? – говорю я.
Аманда смотрит на меня.
В бывшей промышленной зоне, возле озера, тишина не была так заметна.
Здесь она удивляет.
Ни машин.
Ни людей.
Тихо так, что я слышу, как бежит ток по проводам у нас над головой.
Станция на Восемьдесят седьмой улице закрыта – я не вижу ни автобусов, ни поездов. Единственный признак жизни – бродячий черный кот, крадущийся через дорогу с крысой в зубах.
– Может, стоит вернуться к кубу? – предлагает моя спутница.
– Я хочу увидеть свой дом.
– Здесь что-то не то, Джейсон. Разве ты не чувствуешь?
– Мы не научимся управлять кубом, если не выясним, куда он нас доставил.
– Где твой дом?
– На Логан-сквер.
– Пешком далековато.
– Так давай возьмем машину.
Мы пересекаем Восемьдесят седьмую улицу и проходим жилой квартал из растянувшихся в линию домов строчечной застройки. Похоже, уборочной машины здесь не было несколько недель. Повсюду мусор. На тротуарах тут и там расползающиеся, лопнувшие мусорные мешки.
Многие окна заколочены.
Некоторые накрыты листами пластика.
Из большинства свисают клочья одежды.
Красные.
Черные.
Из некоторых домов доносится однообразное жужжание радио и телевизоров.
Плач ребенка.
И ничего больше – только зловещая тишина.
Мы проходим уже шестой квартал, когда Аманда восклицает:
– Нашла!
Иду к «Олдсмобилю Катласс-Сьерра» выпуска середины 90-х годов. Белый. Со следами ржавчины. Без колпаков на колесах. Через запыленное окно вижу свисающую из замка зажигания связку ключей.
Открываю дверцу с левой стороны, сажусь за руль.
– Что, все-таки поедем? – спрашивает Лукас.
Я поворачиваю ключ, и она забирается на соседнее сиденье.
В баке еще на четверть бензина.
Должно хватить.
Ветровое стекло такое грязное, что «дворникам» требуется секунд десять, чтобы очистить его от копоти и налипших листьев.

* * *

Федеральная автострада пустая.
Ничего подобного я еще не видел.
Насколько хватает глаз, машин нет ни в одном направлении, ни в другом.
День спустился к вечеру, и солнечные лучи отражаются от Уиллис-тауэр.
Я еду на север, и с каждой оставшейся позади милей узел у меня в животе затягивается все сильнее.
– Давай вернемся, – снова говорит Аманда. – Серьезно. Здесь же явно что-то не так!
– Если моя семья здесь, мое место с ними.
– Откуда ты знаешь, что это вообще твой Чикаго?
Женщина включает радио, прокручивает диапазон FM, и в какой-то момент треск статических разрядов прорывают знакомые предупреждающие сигналы системы экстренного оповещения.

– Следующее сообщение передается по просьбе Управления полиции штата Иллинойс. В округе Кук сохраняется круглосуточный комендантский час. Всем жителям надлежит оставаться дома до дальнейшего уведомления. Обеспечением безопасности в жилых кварталах, доставкой продуктовых пайков и предоставлением транспорта для карантинных зон Центра контроля заболеваний занимается Национальная гвардия. 

По южной полосе проносится конвой из четырех камуфлированных «Хамви».

– Угроза заражения сохраняется на высоком уровне. Начальные симптомы – лихорадка, сильная головная и мышечная боль. Если считаете, что вы сами или кто-то в вашей семье подвергся заражению, повесьте на выходящее на улицу окно полотенце красного цвета. Если у вас в доме кто-то умер, повесьте полотенце черного цвета. Персонал Центра контроля заболеваний окажет вам помощь по мере возможности. 
Ждите дальнейших сообщений. 

Аманда смотрит на меня.
– Почему ты не поворачиваешь назад?

* * *

Припарковаться в моем квартале негде, так что я оставляю машину посередине улицы с включенным мотором.
– Да ты свихнулся! – говорит Лукас.
Я показываю на облицованный коричневым песчаником особняк с красной юбкой и черным свитером, свисающими из окна главной спальни.
– Это мой дом.
– Тогда поторопись. И, пожалуйста, будь осторожен.
Выхожу из машины.
Вокруг тихо. Улица погрузилась в синие сумерки.
Кварталом дальше по дороге тащатся две бледные фигуры.
Подхожу к тротуару.
Линии высокого напряжения молчат, идущий из окон свет мягче и приглушеннее, чем должен бы быть.
Свечи.
Электричества в моем квартале нет.
Я взбегаю по ступенькам к передней двери, приникаю к большому окну, которое ведет в столовую.
Внутри темно и сумрачно.
Я стучу.
Через некоторое время из кухни появляется тень, которая медленно тянется мимо обеденного стола к передней двери.
У меня пересыхает во рту.
Я не должен быть здесь.
Это даже не мой дом.
Люстра другая.
Постер Ван Гога над камином тоже.
Слышу, как щелкает замок.
Дверь приоткрывается меньше чем на дюйм. В пахнувшем изнутри запахе нет ничего похожего на мой дом.
Только болезнь и смерть.
Дэниела держит свечу в дрожащей руке.
Даже в сумрачном свете видно, что вся ее кожа – по крайней мере, на открытых местах – покрыта волдырями.
Глаза ее кажутся черными.
И кровоточат.
От белков остались только узкие дужки.
– Джейсон? – Голос у нее тихий и влажный. Из глаз бегут слезы. – Боже мой! Это ты?
Дэниела открывает дверь и делает неуверенный шаг мне навстречу.
Невыносимо, когда любимый человек вызывает отвращение.
Я отступаю на шаг.
Заметив мою реакцию, Дэниела останавливается.
– Как такое может быть? – хрипит она. – Ты же умер!
– О чем ты говоришь?
– Тебя вынесли отсюда неделю назад в полном крови пластиковом мешке.
– Где Чарли? – спрашиваю я.
По щекам моей жены катятся слезы. Она качает головой и кашляет кровью в изгиб локтя.
– Умер? – догадываюсь я.
– За ним никто не пришел. Лежит наверху, в своей комнате. Он там гниет, Джейсон.
Дэниела на секунду теряет равновесие, но удерживается, прислонившись к дверной раме.
– Ты настоящий?
Настоящий ли я?
Что за вопрос?
Я не могу ничего сказать.
Горло у меня перехватывает.
К глазам подступают слезы.
Как ни жаль мне Дэниелу, правда в том, что я боюсь ее, и мой инстинкт самосохранения заставляет меня отступить в ужасе.
– Кто-то едет! – кричит от машины Аманда.
Я оглядываюсь на улицу – из темноты приближается свет пары фар.
– Джейсон, я тебя ждать не буду! – предупреждает Лукас.
– Кто это? – спрашивает Дэниела.
Судя по звучанию двигателя, к нам едет дизель.
Аманда права. Мне следовало развернуться сразу же, как только стало ясно, насколько опасно это место.
Это не мой мир.
И все же что-то тянет мое сердце ко второму этажу этого дома, где, в спальне, лежит мертвый двойник моего сына.
Мне так и хочется взбежать по лестнице и вынести его, хотя я и понимаю, что это будет означать мою смерть.
Я спускаюсь по ступенькам к тротуару, и в этот момент в десяти футах от бампера «Олдсмобиля», угнанного нами в Южном Чикаго, останавливается подъехавший «Хамви». Машина покрыта разными эмблемами: Красного Креста, Национальной гвардии, Центра контроля заболеваний.
Аманда высовывается из окна:
– Какого черта, Джейсон?!
Я вытираю глаза.
– Здесь мой сын. Мертвый. И Дэниела… умирает.
Передняя дверца «Хамви» открывается. Человек в черном костюме биозащиты и противогазе выходит из машины и наводит на меня автомат.
Голос из-под противогаза принадлежит женщине:
– Оставайтесь на месте.
Я машинально поднимаю руки.
Женщина переводит автомат на ветровое стекло «Олдсмобиля» и идет к машине.
– Выключите мотор, – приказывает она Аманде.
Та протягивает руку и поворачивает ключ зажигания. Из «Хамви» выходит водитель.
Я машу рукой Дэниеле, которая, едва держась на ногах, все еще стоит на крыльце.
– Моя жена очень больна. Мой сын наверху, мертвый.
Мужчина смотрит на фасад особняка.
– Знаки вы повесили правильно. К вам приедут и…
– Ей требуется неотложная помощь.
– Машина ваша?
– Да.
– Куда планировали поехать?
– Я лишь хотел отвезти жену туда, где ей могли бы помочь. Поблизости есть больницы…
– Ждите здесь.
– Пожалуйста.
– Ждите, – отрывисто бросает водитель.
Он ступает на тротуар и поднимается по ступенькам. Дэниела сидит на верхней, прислонившись к перилам. Мужчина наклоняется к ней, и я слышу его голос, но не могу разобрать слова.
Женщина с автоматом по-прежнему держит нас с Амандой под прицелом.
На другой стороне улицы в окне мелькает свет – кто-то из соседей наблюдает за разворачивающейся внизу, у моего дома, ситуацией.
Водитель возвращается.
– Послушайте, – говорит он. – Лагеря Центра контроля заболеваний переполнены. Уже две недели. Повезете вы ее куда-то или нет, это уже не важно. Если глаза кровоточат, значит, конец близок. Не знаю, как вы, но я предпочел бы умереть в собственной постели, чем на койке в палатке ФАЧС, вместе с умершими и умирающими. – Он бросает взгляд через плечо. – Надя, дай этому джентльмену несколько автоинъекторов, ладно? И противогаз. А я пока здесь разберусь.
– Майк… – начинает что-то говорить женщина.
– Делай, как я говорю.
Надя идет к «Хамви» и открывает дверцы багажного отделения.
– Так она умрет? – спрашиваю я.
– Мне очень жаль.
– Сколько ей осталось?
– Сомневаюсь, что дотянет до утра.
В темноте у меня за спиной стонет Дэниела.
Надя возвращается и вручает мне пять автоинъекторов и противогаз.
– Противогаз носите постоянно, – говорит ее напарник. – И еще. Понимаю, это тяжело, но постарайтесь не дотрагиваться до нее.
– Что здесь? – спрашиваю я.
– Морфий. Если дадите все пять сразу, она уснет. Я бы не ждал. Последние восемь часов ужасны.
– Шансов нет?
– Нет.
– А лекарство?
– Спасти город уже не успеем.
– И людям просто говорят, чтобы умирали у себя дома?
Водитель пристально смотрит на меня через стекла противогаза. Стекла затонированы, и я не вижу его глаз.
– Если попытаетесь выехать и не повезет с заставой, вас могут запросто убить. Особенно с наступлением темноты.
Он отворачивается.
Они с Надей садятся в «Хамви» и катят дальше по кварталу. Мы смотрим им вслед.
Солнце опустилось за горизонт.
Улица погружается в темноту.
– Надо уезжать, – говорит Аманда.
– Дай мне минутку.
– Она заразная.
– Понимаю.
– Джейсон…
– Там – моя жена.
– Это не твоя жена, а ее копия, и если ты подхватишь что-нибудь от нее, то настоящую можешь уже никогда не увидеть.
Я надеваю маску и иду на крыльцо.
Дэниела поднимает голову, а у меня сердце сжимается от боли при взгляде на нее. Ее вырвало, и теперь она вся испачкана кровью и черной желчью.
– Меня не заберут? – спрашивает Дэниела.
Я качаю головой.
Хочу обнять ее, утешить.
Хочу повернуться и бежать, бежать…
– Всё в порядке, – говорит она. – Не старайся притворяться, что все будет хорошо. Я готова.
– Мне дали вот это. – Я кладу на ступеньки автоинъекторы.
– Что там?
– Возможность положить этому конец.
– Ты умер на нашей кровати у меня на глазах, – говорит Дэниела. – Я видела, как мой сын умер у него на руках. Не хочу возвращаться домой. Моя жизнь могла бы сложиться по-всякому, но вот этого я и представить не могла.
– Твоя жизнь была прекрасной, это только конец не удался.
Свеча выскальзывает из пальцев умирающей и падает на бетон. Пламя гаснет. Фитилек дымит.
– Если я введу все сразу, это кончится. Ты так хочешь? – спрашиваю я.
Дэниела кивает. Слезы и кровь бегут по ее щекам.
Я снимаю пурпурный колпачок с одного автоинъектора, подношу иглу к ее бедру и вдавливаю поршень.
Она чуть заметно вздрагивает. Шприц впрыскивает дозу морфия. Я приготавливаю четыре других инъектора и один за другим, без лишних пауз, пускаю в ход все. Эффект наступает практически мгновенно.
Дэниела приваливается к кованым перилам, и ее черные глаза стекленеют.
– Лучше? – спрашиваю я.
Она почти улыбается, а потом, собравшись с силами, говорит:
– Знаю, это только галлюцинации, но ты – мой ангел. Ты вернулся ко мне. Я так боялась умереть в одиночестве…
Сумерки сгущаются.
В черном небе над Чикаго появляются звезды.
– Голова… кружится, – говорит Дэниела.
Сколько вечеров мы провели на этом крыльце… Сидели. Выпивали. Смеялись. Болтали с проходившими мимо соседями, когда по всему кварталу, один за другим, загорались фонари.
В этот миг мой мир предстает таким безопасным… таким идеальным. И ведь все это я принимал как данность, как нечто само собой разумеющееся. Все было так хорошо, а ведь сколько могло случиться такого, что разрушило бы его до основания…
– Жаль, ты не можешь коснуться меня, Джейсон.
Голос у Дэниелы хриплый и ломкий, чуть громче шепота.
Глаза ее закрываются.
Дыхание постепенно замедляется – с каждым разом на одну-две секунды.
А потом и останавливается совсем.
Я не хочу оставлять ее здесь, но понимаю, что и трогать ее нельзя. Поднимаюсь, подхожу к двери, переступаю порог. В доме тихо и темно, но присутствие смерти ощущается.
Прохожу столовую с освещенными свечами стенами, миную кухню. Дальше – кабинет. Под ногами скрипят половицы – единственный звук во всем доме.
У подножия лестницы останавливаюсь и смотрю в темноту второго этажа, где на своей кровати разлагается мой мертвый сын.
Меня тянет туда неодолимо, словно гравитация черной дыры.
Но я сопротивляюсь.
Беру с дивана одеяло, выхожу на крыльцо и накрываю тело Дэниелы.
Закрываю дверь моего дома, сбегаю по ступенькам и торопливо ухожу от всего этого ужаса.
Сажусь в машину, включаю мотор.
Смотрю на Аманду.
– Спасибо, что не оставила.
– Надо было.
Уезжаем.
В некоторых городских кварталах есть электричество. Другие тонут в темноте.
В глазах у меня стоят слезы. Я едва вижу дорогу.
– Джейсон, это не твой мир, – напоминает мне Лукас. – И жена была не твоя. Ты еще можешь попасть домой и найти их.
Умом я понимаю, что Аманда права, но эмоционально это рвет мне душу.
Мы проезжаем Бактаун. Вдалеке целый квартал охвачен огнем, и пламя возносится в небо на сотню футов.

* * *

Пустая, темная автострада.
Аманда поворачивается и стягивает с моего лица противогаз, но в носу остается запах смерти из моего дома, и я никак не могу от него отделаться.
Перед глазами одна и та же картина: мертвая Дэниела, лежащая под одеялом на нашем переднем крыльце.
Мы едем к западу от центра. Я смотрю из окна.
В свете звезд проступают профили башен.
Черных, безжизненных.
– Джейсон? – окликает меня моя спутница.
– Что?
– За нами машина.
Смотрю в зеркало заднего вида.
Темная, она, словно призрак, маячит за моим бампером.
Преследователь включает дальние фары и «мигалку», и острые, как копья, лучи пронзают наш «Олдсмобиль» насквозь.
Через мегафон гремит голос:
– Сверните на обочину и остановитесь .
Паника нарастает.
Нам нечем защищаться.
И оторваться от преследователя на этой колымаге нет ни малейшего шанса.
Убираю ногу с педали газа. Стрелка спидометра бежит к нулю.
– Ты собираешься остановиться? – спрашивает Лукас.
– Да.
– Почему?
Прижимаю педаль тормоза. Скорость падает. Сворачиваю на обочину, останавливаюсь.
– Джейсон. – Аманда хватает меня за руку. – Что ты делаешь?
В боковом зеркале я вижу, как позади нас останавливается черный внедорожник.
– Выключите двигатель и бросьте ключи в окно. 
– Джейсон! – кричит моя спутница.
– Доверься мне.
– Последнее предупреждение. Выключите двигатель и бросьте ключи в окно. При любой попытке бежать будет открыт огонь на поражение. 
В миле или чуть дальше появляются еще огни.
Я показываю, что остановился, и выключаю фары. Опускаю на несколько дюймов стекло и делаю вид, что бросаю связку ключей.
Водительская дверца внедорожника открывается, из него выходит человек в противогазе с оружием на изготовку.
Я врубаю передачу, бью по фарам и вдавливаю в пол педаль газа.
Звук выстрела перекрывает рев мотора.
Пуля пробивает ветровое стекло.
За ней вторая.
Третья разрывает кассетник.
Бросаю взгляд назад – внедорожник еще стоит на обочине в нескольких сотнях ярдов у нас за спиной.
Стрелка спидометра уже на шестидесяти и бежит дальше.
– Нам далеко? – спрашивает Аманда.
– Миля или две.
– Их там куча.
– Вижу.
– Если нас схватят…
– Знаю.
Выжимаю за девяносто. Мотор работает на пределе.
Проносимся мимо указателя – до нашего съезда четверть мили.
На этой скорости – дело считаных секунд.
Влетаю в съезд на семидесяти пяти и резко торможу.
Ни я, ни Лукас не пристегнуты.
Инерция бросает Аманду на бардачок, меня – на рулевое колесо.
В конце съезда круто сворачиваю влево мимо знака «Стоп» – тормоза скрежещут, резина горит. Аманду швыряет на дверцу, а я едва не сползаю на ее сиденье.
Проскакивая через переезд, краем глаза замечаю на автостраде пять пар огней – ближайший внедорожник как раз врывается на съезд еще с двумя на хвосте.
Мчимся по безлюдным улицам Южного Чикаго.
Аманда наклоняется вперед, к ветровому стеклу.
– Что там? – спрашиваю я.
Она смотрит в небо.
– Вижу огни.
– Похоже на вертолет?
– Да.
Проношусь через пустынные переулки, мимо заколоченной станции метрополитена, и вот мы уже вырываемся из жилого района и несемся вдоль заброшенных складов и железнодорожных депо.
Городское захолустье.
– Приближаются, – говорит Аманда.
Очередь прошивает багажник.
За ней, одна за другой, еще три, как будто кто-то приложился к «Олдсмобилю» молотом.
– Пулемет! – кричит Лукас.
– На пол! – командую я.
Переливчатый вой сирен все ближе.
В этой схватке старенькому седану рассчитывать не на что.
Еще две очереди выносят заднее и ветровое стекла. Третья прошивает спинку сиденья Аманды.
Впереди уже виднеется озеро.
– Держись! – бросаю я. – Мы почти на месте.
Выворачиваю вправо, на Пуласки-драйв. Три пули решетят заднюю пассажирскую дверцу, и я вырубаю свет.
В первые несколько секунд впечатление такое, будто мы летим сквозь кромешную тьму.
Потом глаза начинают привыкать, и я вижу впереди мостовую и темные силуэты каких-то строений.
Везде темно.
Убираю ногу с педали газа, но тормоз не трогаю.
Оглядываюсь – на Пуласки-драйв как раз вылетают два внедорожника.
Различаю по курсу пару знакомых, устремленных в звездное небо дымовых труб.
Мы даем не больше двадцати миль в час, и внедорожники быстро нагоняют, но их фары еще не нащупали нас.
Вижу забор.
Скорость продолжает падать.
Поворачиваю через дорогу и врезаюсь решеткой радиатора в запертые ворота. Створки распахиваются.
Мы вкатываемся на парковочную площадку и маневрируем между упавшими фонарями.
Сирены все ближе и громче.
Три внедорожника пролетают мимо ворот. За ними – еще два, с пулеметными башенками на крышах.
Выключаю двигатель. В наступившей тишине прислушиваюсь к удаляющимся сиренам.
Аманда поднимается с пола, а я уже хватаю с заднего сиденья рюкзак.
Стук дверей отскакивает эхом от кирпичных стен зданий.
Мы идем к рассыпающемуся строению, от названия которого осталось только «…КАГО ЭЛЕКТРО…».
Вверху с гулом проносится вертолет, и яркая коса света царапает парковочную площадку.
Тишину взрывает рык двигателя.
Через Пуласки-драйв несется черный внедорожник.
Свет бьет нам в глаза.
Мы срываемся с места и бежим к развалинам, а усиленный мегафоном мужской голос требует от нас остановиться.
Я протискиваюсь в щель в кирпичном фасаде и протягиваю руку Аманде.
Внутри кромешная тьма.
Открываю рюкзак, нащупываю фонарь, достаю его и включаю.
Мы в разрушенном вестибюле, вид которого напоминает мне тот вечер, когда Джейсон-2 под дулом револьвера привел меня, голого, в такое же здание в другой версии этого дома.
Подсвечивая себе фонарем, мы проходим дальше.
Идем по коридору.
Быстрее и быстрее.
Стук шагов по трухлявым половицам.
Пот стекает по лицу, режет глаза.
Сердце стучит так сильно, что содрогается грудная клетка.
Я хватаю ртом воздух.
Позади слышатся голоса.
Оглядываюсь. Вижу рассекающие тьму лучи лазеров и зеленоватые блики приборов ночного видения.
Слышу попискивание радио, шепот голосов и просачивающийся сквозь стены рокот вертолета.
Огненный шквал проносится по коридору. Мы падаем, распластываемся на полу, ждем, пока стихнет стрельба.
Поднимаемся, идем дальше. Быстрее, быстрее.
На следующем перекрестке я уверенно поворачиваю в другой коридор, хотя сориентироваться в темноте нелегко.
Наконец мы выходим на металлическую платформу, с которой начинается спуск в генераторную.
Преследователи так близко, что я даже различаю три голоса, звучащие в последнем коридоре. Два мужских и один женский.
Последняя ступенька. Лукас не отстает, но тяжелые шаги уже грохочут по лестнице над нами.
Прямо передо мной появляются две красные точки. Я отскакиваю в сторону и продолжаю бежать – вперед, в темноту, туда, где должен быть куб.
Двое в костюмах биозащиты соскакивают с лестницы и устремляются за нами. Гремят выстрелы, но пули проходят выше.
До куба футов пятьдесят. Дверь открыта, металлическая поверхность отражает прыгающий свет нашего фонаря.
Еще один выстрел.
Что-то напоминающее стремительного шмеля проносится у правого уха.
Пуля бьет в дверь, высекая искры.
Ухо словно горит.
– Бежать некуда! – кричит один из преследователей.
Аманда влетает в куб первой. Я вбегаю следом, поворачиваюсь и наваливаюсь плечом на дверь.
Солдаты уже футах в двадцати от нас, и мне слышно их надсадное дыхание за масками противогазов.
Они открывают огонь. Пули щелкают по металлу, огненные вспышки рвут темноту, и это последнее, чем провожает меня их кошмарный мир.

* * *

Мы не задерживаемся и сразу же идем по коридору.
Через какое-то время Аманда хочет остановиться, но я не могу.
Мы идем еще целый час.
Целый цикл препарата.
Кровь из уха забрызгала одежду.
Наконец коридор снова сворачивается в куб.
Я сбрасываю рюкзак.
Холодно.
Пот стынет на коже.
Аманда стоит в центре куба – юбка грязная, свитер порвался в нескольких местах, пока мы бежали по заброшенной электростанции.
Она ставит фонарь на пол, и внутри меня словно срабатывает спусковой механизм.
Напряжение, сила, гнев, страх…
Все выплескивается разом потоком слез и всхлипов.
Аманда выключает фонарь.
Я приваливаюсь к холодной стене, и моя спутница привлекает меня к себе, кладет мою голову себе на колени и гладит меня по волосам.

ОСТАЛОСЬ АМПУЛ: 40

Прихожу в себя в кромешном мраке, лежа на боку, спиной к стене. Аманда устроилась рядом. Наши тела вписываются одно в другое, ее голова покоится на сгибе моего локтя.
Хочется есть и пить.
Сколько же я проспал?
Хорошо одно – ухо перестало кровоточить.
Мы беспомощны, и отрицать этот факт невозможно.
Единственная наша константа, если не считать нас самих, – вот эта металлическая коробка.
Крохотная лодчонка посредине огромного океана.
Наше убежище.
Наш дом.
Наша тюрьма.
Я осторожно поднимаюсь.
Снимаю толстовку, сворачиваю ее и подсовываю Аманде под голову.
Она ворочается, но не просыпается.
Иду на ощупь к двери, понимая, что не могу позволить себе рисковать и открывать ее. Но я должен знать, что там, снаружи, и клаустрофобия уже действует мне на нервы.
Поворачиваю ручку. Медленно тяну дверцу на себя.
Первое ощущение: запах зеленого леса.
Косые солнечные лучи пробиваются между жмущимися друг к дружке соснами. Неподалеку застыл неподвижно олень, глядя на куб темными, влажными глазами.
Делаю шаг наружу, и олень, сорвавшись с места, бесшумно исчезает между деревьями.
Лес притих.
Над устлавшим землю игольчатым покровом стелется легкий туман.
Я отхожу от куба на несколько шагов и сажусь на согретую утренним солнцем землю, подставив лицо ярким, теплым лучам.
Ветер приносит запах древесного дыма.
Костер?
Печь?
Кто может здесь жить?
Что это за мир?
Слышу шаги.
Оглядываюсь – между деревьями ко мне идет Аманда. Я знаю, что виноват перед ней – из-за меня она едва не погибла в последнем мире. И она здесь не просто из-за меня. Она здесь, потому что спасла меня. Потому что рисковала. Потому что поступила смело и решительно.
Аманда садится рядом и поворачивается лицом к солнцу.
– Как поспал?
– Больно постель жесткая. Теперь вот шея болит. А ты?
– Тоже все ноет.
Лукас наклоняется и рассматривает мое ухо.
– Что? Плохо? – интересуюсь я.
– Нет. Пуля только срезала краешек мочки. Сейчас промою.
Она приносит литровую бутылку воды, которую мы наполнили в футуристическом Чикаго, и я припадаю к горлышку – и пью, пью, пью…
– Ну как ты теперь, лучше? – спрашивает Аманда.
– Только ее и вижу. Как лежит, мертвая, на нашем крыльце. И Чарли в комнате наверху.
– Знаю, это трудно, но задуматься надо о другом – и тебе, и мне. Почему ты привел нас в этот мир?
– Я всего лишь написал, что хочу домой.
– В том-то и дело. Написать-то ты написал, но багаж прихватил с собой старый.
– Что ты имеешь в виду?
– А разве не ясно?
– Нет, не ясно.
– Твой худший страх.
– Это же типичный сценарий глобальной катастрофы, нет?
– Может быть. Но он настолько образцово твой, что мне даже странно, как ты этого не видишь.
– Что значит образцово мой?
– Не просто потерять семью, а лишиться ее из-за болезни. Как было с твоей матерью, которую ты потерял в восемь лет.
Я смотрю на Аманду.
– Откуда ты знаешь?
– А ты как думаешь?
Ну конечно. Она ведь была психотерапевтом Джейсона-2.
– Смерть матери, угасшей у него на глазах, стала событием, во многом определившим его жизнь, – объясняет Лукас. – Именно поэтому он так и не женился и не обзавелся детьми, а полностью посвятил себя работе.
Звучит убедительно. У меня тоже были моменты, на раннем этапе нашей с Дэниелой совместной жизни, когда я подумывал о том, чтобы убежать от нее. Не потому, что я не любил ее, а из-за того, что, на каком-то уровне, боялся ее потерять. Такой же страх я испытал, когда узнал, что она беременна Чарли.
– И зачем бы мне искать такой мир?
– А зачем некоторые мужчины женятся на двойниках своих контролирующих все матерей? А женщины выходят замуж за копии отсутствующих отцов? Чтобы получить шанс поправить былые несправедливости. Поправить, став взрослым, то, что приходилось терпеть ребенку. Может быть, на поверхностном уровне это и не важно, но подсознательное подчиняется собственному ритму. Думаю, этот мир продемонстрировал нам, как именно работает куб.
– Сорок, – говорю я, передавая Лукас бутылку с водой.
– Что сорок?
– У нас осталось сорок ампул. Половина – твои. У каждого по двадцать шансов сделать все, как надо. Ты чего хочешь?
– Сама толком не знаю. Сейчас я знаю только, что в свой мир уже не вернусь.
– Останемся вместе или разойдемся?
– Не знаю, как ты, но мне кажется, что мы еще нужны друг другу. Может быть, я смогу помочь тебе попасть домой.

* * *

Я прислоняюсь спиной к стволу сосны. Блокнот лежит у меня на коленях. В голове миллион мыслей.
Как это странно – создавать мир силой одного лишь воображения, располагая в качестве инструментов словами, намерениями и желанием.
Тревожный парадокс – иметь полный контроль над всем, но только лишь до той степени, до которой я могу контролировать себя самого.
Свои эмоции.
Свою внутреннюю бурю.
Те тайные двигатели, что несут меня.
Если миры бесконечны, как найти тот единственный, уникальный, который именно мой?
Я смотрю на страницу, а потом беру карандаш и начинаю писать. Записываю каждую деталь моего Чикаго, какая только приходит на ум. Раскрашиваю жизнь словами.
Голоса детей нашего квартала, идущих утром в школу, – звонкие и бурливые, они словно речной поток, бегущий по камням.
Граффити на старых белых кирпичах домов в трех кварталах от нашего, выполненное столь искусно, что его решили не закрашивать.
Затем я вспоминаю детали нашего дома.
Четвертая, вечно скрипящая под ногой ступенька.
Ванная на первом этаже с протекающим краном.
Кухня, всегда встречающая нас по утрам запахом сваренного кофе.
Все те мелочи, внешне неважные и со стороны незначительные, на которых и висит мой мир.

Глава 11

ОСТАЛОСЬ АМПУЛ: 32

В эстетике есть так называемая теория зловещей долины.
Согласно ей, что-то, выглядящее почти как человек – манекен или человекоподобный робот, – вызывает у наблюдателя неприязнь или отвращение. Близкое сходство и при этом несоответствие в чем-то порождают чувство дискомфорта и страха, чего-то одновременно знакомого и чужого, враждебного.
Схожий психологический эффект переживаю и я, когда иду по улицам почти  моего Чикаго. Уж лучше б апокалиптический кошмар! Разрушающиеся здания и серые пустоши не производят того впечатления, которое испытываешь, когда, остановившись на углу, где проходил тысячи раз, вдруг понимаешь, что улицы носят другие названия. Когда на месте кофейни, где по утрам всегда перехватываешь чашечку тройного «американо» с соевым молоком, обнаруживаешь винный магазинчик. Или узнаешь, что в твоем городском доме по адресу Элеанор-стрит, 44, живут чужие люди.
Этот Чикаго – уже четвертый после нашего побега из мира болезней и смерти. И каждый из них вот такой – почти  дом.
Близится ночь, и поскольку мы предприняли одну за другой четыре попытки и столько же раз принимали препарат, мы решаем не возвращаться в куб.
Отель тот же, на Логан-сквер, где я останавливался в мире Аманды.
Неоновая вывеска здесь красная, а не зеленая, но название то же – «ОТЕЛЬ «РОЯЛЬ», – и сам он такой же чудной, будто застыл во времени, но и отличающийся от того тысячей мелких деталей.
В нашей комнате две двуспальные кровати, и окна, как и в моем прошлом номере, выходят на улицу.
На столик возле телевизора я кладу пластиковые пакеты с туалетными принадлежностями и одеждой из благотворительного магазина.
В иной ситуации я, возможно, поморщился бы при виде помещения, в котором аромат чистящего средства не в состоянии перебить запах плесени и чего-то похуже. Но сегодня он воспринимается как роскошь.
Стаскиваю толстовку и рубашку.
– Я такой грязный, что не смею даже высказаться насчет этого номера.
Бросаю тряпки в бельевую корзину.
Аманда смеется.
– Ну, кто тут грязнее – это еще большой вопрос!
– Удивительно, что они вообще сдали нам комнату.
– Возможно, это говорит кое-что о качестве заведения, с которым мы имеем дело.
Я подхожу к окну, раздвигаю шторы.
Ранний вечер.
Дождь.
Красный отсвет неоновой вывески просачивается в комнату через окно.
Какой сегодня день? Какое число?
– Ванная твоя, – говорю я своей спутнице.
Она достает из пластикового пакета свою одежду, и через минуту я уже слышу звонкий плеск воды о керамическую плитку.
– Боже мой, Джейсон, тебе нужно принять ванну! Ты не представляешь, что это такое!
Я не хочу пачкать постель, поэтому сажусь на ковер возле батареи и, отдавшись исходящим от нее волнам тепла, смотрю в темнеющее за окном небо.

* * *

Воспользовавшись советом Аманды, наливаю полную ванну.
Капельки влаги бегут по стенам.
Тепло творит чудеса с моей несчастной поясницей.
Бреюсь. Вопрос идентичности снова не оставляет меня в покое.
Никакого профессора Джейсона Дессена, преподающего физику в Лейкмонт-колледже или каком-либо другом местном учебном заведении, здесь нет, но есть ли я где-то еще?
В другом городе.
В другой стране.
Может быть, с другой женщиной, под другим именем, на другой работе…
Если да и если я не учу физике студентов колледжа, а работаю механиком в автомастерской и лежу целыми днями под поломанными машинами, остаюсь ли я тем же человеком на некоем существенном, самом фундаментальном уровне?
И что это за уровень?
Если убрать все внешние атрибуты личности и образа жизни, то каковы те базовые компоненты, которые делают меня мной?
Через час я выхожу из ванной – впервые за несколько дней чистый, в джинсах, клетчатой рубашке на пуговицах и старых «тимберлендах». Ботинки на полразмера великоваты, но это неудобство компенсируют толстые шерстяные носки.
– Сойдет, – заключает Аманда, окинув меня критическим взглядом.
– Ты и сама неплохо выглядишь.
Ее наряд состоит из черных джинсов, ботинок, белой футболки и черной кожаной куртки, выдающей вредную привычку своего прежнего владельца запахом табачного дыма.
Лежа на кровати, она смотрит незнакомое мне телешоу, а потом поднимает голову.
– Знаешь, о чем я думаю?
– О чем?
– О бутылочке вина. О плотном обеде – чтоб гора еды. О десертах – всех, что только есть в меню. Это к тому, что такой голодной я не была со времен колледжа.
– Мультивселенская диета.
Аманда смеется, и слышать это приятно.

* * *

Минут двадцать мы гуляем под дождем – мне интересно, есть ли в этом мире хотя бы один из моих любимых ресторанов.
Один есть, и я радуюсь, словно встретил друга в чужом городе.
Уютное, хипстерское местечко – отзвук старой чикагской гостиницы.
Столика приходится ждать, и мы топчемся в баре, пока в дальнем углу, у забрызганного дождем окна, не освобождается пара стульев.
Садимся. Заказываем коктейли.
Потом вино.
Тарелочки все прибывают и прибывают.
Ловим кайф от выпивки, и разговор вертится по большей части на близких моменту темах.
О еде.
О том, как хорошо в тепле и под крышей.
А о кубе никто даже не вспоминает.
Аманда говорит, что я выгляжу как лесоруб.
Я говорю, что она смахивает на подружку какого-нибудь байкера.
Мы смеемся, хохочем – наверное, до неприличия громко, но нам это надо.
– Справишься тут без меня? – спрашивает Лукас, поднимаясь из-за стола, чтобы сходить в туалет.
– С места не сдвинусь.
Но она все равно оглядывается.
Я провожаю ее взглядом – она проходит к бару и исчезает за углом.
Остаюсь один. Ситуация почти невыносимо заурядная. Окидываю взглядом зал, останавливаясь на лицах официантов, посетителей… Десятка два шумных разговоров сливаются в бессмысленный, неразборчивый гул.
А если бы люди знали то, что знаю я?

* * *

Возвращаемся. Холодно и мокро.
Возле отеля замечаю мигающую через дорогу вывеску местного бара, «Виллидж тэп». Поворачиваюсь к своей спутнице:
– Как насчет по стаканчику на ночь?
Время позднее, и обычная для вечера компания изрядно поредела.
Садимся у бара. Бармен у тачскрина проверяет чей-то билет. Закончив, поворачивается и смотрит сначала на Аманду, потом на меня. Бармен – Мэтт. В моем мире Мэтт обслуживал меня, наверное, тысячу раз. В тот мой последний вечер он наливал нам с Райаном Холдером.
Но сейчас в его взгляде ни намека на узнавание. Обычная, ничего не значащая любезность.
– Что будете, ребята?
Аманда заказывает вина. Я прошу пива.
Мэтт открывает кран. Наклоняюсь к Лукас и шепчу ей на ухо:
– Я знаю этого бармена. А вот он меня не узнает.
– Ты его знаешь? Это как?
– Это бар, куда я обычно хожу у себя дома.
– Нет. Это не твой бар. И, разумеется, он не узнает тебя. А чего ты ждал?
– Просто как-то чудно.  Здесь все точь-в-точь как и должно быть.
Мэтт приносит выпивку.
– Хотите открыть счет?
У меня нет ни кредитки, ни какого-либо удостоверения – ничего, кроме трубочки налички во внутреннем кармане куртки, рядом с нашими оставшимися ампулами.
– Сегодня наличными. – Опускаю руку в карман за деньгами. – Кстати, меня зовут Джейсон.
– Мэтт, – представляется бармен.
– Симпатичное местечко. Ваше?
– Ага.
Местному Мэтту, похоже, абсолютно наплевать, что я думаю о его баре, и от этого безразличия становится печально и пусто. Аманда улавливает что-то и, когда бармен уходит, поднимает бокал и чокается с моей пинтой.
– За хороший ужин, теплую постель и за то, что мы еще живы.

* * *

В номере мы выключаем свет и раздеваемся в темноте. Постель воспринимается как чудо, из чего следует, что судить о качестве номера объективно я уже не в состоянии.
– Ты запер дверь? – спрашивает Аманда со своей стороны комнаты.
– Да.
Я закрываю глаза. Слышу, как дождь стучит в окно. Время от времени – шум проезжающей по мокрой улице машины.
– Хороший был вечер, – говорит Лукас.
– Хороший. По кубу я не скучаю, но без него как-то непривычно.
– Не знаю, как для тебя, но для меня прежний мир становится чем-то призрачным. Знаешь, как бывает со сном? Идет время, стираются краски, забывается логика событий, слабеет твоя эмоциональная связь с ним…
– Думаешь, ты когда-нибудь совсем его забудешь? Твой мир?
– Не знаю. Я только чувствую, что он отдаляется и уже не воспринимается как реальный. Потому что он и не реальный больше. Единственное, что реально сейчас, – этот город. Эта комната. Кровать. Ты и я.

* * *

Проснувшись посреди ночи, обнаруживаю рядом Аманду.
Ничего особенного. Мы много раз спали так в кубе. Обнявшись в темноте, две заблудших души.
Единственная разница в том, что сейчас на нас почти ничего нет, кроме нижнего белья, и у нее такая мягкая кожа…
За шторами дрожит неоновый свет.
Аманда находит в темноте мою руку и кладет ее себе на талию. А потом поворачивается ко мне.
– Ты лучше, чем он. Лучше как человек.
– Он? Кто? – не сразу понимаю я.
– Тот Джейсон, которого я знала.
– Надеюсь. Господи… – Я улыбаюсь – шутка. Аманда смотрит на меня своими полуночными глазами. В последнее время мы часто смотрели друг на друга, но сегодня в ее взгляде заметно что-то другое.
Связь. И эта связь крепнет день ото дня.
Мы сделаем это, если я придвинусь хотя бы на дюйм.
Это не вопрос.
И если б я поцеловал ее, если б мы переспали, может быть, потом я винил бы себя и сожалел о содеянном, а может быть, понял бы, что могу быть счастлив и с ней.
Какой-то другой я наверняка целует ее в этот миг.
Какой-то другой я знает ответ.
Какой-то другой, но не я.
– Если хочешь, чтобы я вернулась туда, ты только скажи, – говорит Аманда.
– Я не хочу, но так нужно.

ОСТАЛОСЬ АМПУЛ: 24

Вчера я видел себя в кампусе Лейкмонта, в мире, где Дэниела умерла – как говорилось в некрологе, который я нашел на сайте публичной библиотеки, – в возрасте тридцати трех лет от рака мозга.
В Чикаго сегодня чудесный день. В этом мире Джейсон Дессен погиб два года назад в автомобильной аварии.
Я вхожу в художественную галерею в Бактауне, стараясь не смотреть на уткнувшуюся в книгу женщину за стойкой. Смотрю на стены, увешанные картинами, главная тема которых – почти исключительно озеро Мичиган.
Представленное во всех временах года.
Во всей цветовой гамме.
Утром, днем и вечером.
– Если что-то понадобится, дайте знать, – не поднимая головы, говорит женщина за стойкой.
– Художник – вы? – уточняю я.
Дама отодвигает книгу и выходит из-за стойки.
Идет ко мне.
Последний раз я видел Дэниелу так близко в тот вечер, когда помог ей умереть.
Выглядит она потрясающе – в облегающих джинсах и черной, заляпанной акриловой краской футболке.
– Да, я. Дэниела Варгас.
Меня она явно не знает. Не узнает. Наверное, в этом мире мы так и не встретились.
– Джейсон Дессен.
Женщина протягивает мне руку. Я пожимаю. Рука знакомая – немного шершавая, крепкая, рабочая. Рука художника. На ногтях краска. Я еще помню, как эти пальцы пробегали по моей спине.
– Прекрасные работы.
– Спасибо.
– Мне нравится ваша увлеченность одной темой.
– Писать озеро я начала три года назад. Оно такое разное в разные времена года. – Дэниела показывает на картину, около которой мы стоим. – Это одна из первых моих попыток. Вид с Джунуэй-Бич в августе. В конце лета, в ясные дни, вода приобретает такой светящийся зеленовато-синий оттенок. Почти тропический. – Она проходит дальше. – А в октябре бывают такие вот дни – сумрачные, облачные, и тогда вода окрашивается серым. Мне это нравится, потому что вода и небо почти неразличимы.
– А какое время года вам нравится больше всего? – спрашиваю я.
– Зима.
– Правда?
– Она самая разнообразная, и восходы зимой такие эффектные… В прошлом году, когда озеро замерзло, у меня получилось несколько лучших картин.
– А как вы работаете? На пленэре или…
– В основном с фотографий. Иногда, летом, ставлю мольберт на берегу, но больше всего мне нравится работать в студии, так что где-то еще я пишу редко.
Разговор застопоривается. Дэниела бросает взгляд на стойку. Наверное, хочет вернуться к книге.
Она оценила мой наряд – линялые джинсы из благотворительного магазина и потрепанную клетчатую рубашку – и пришла к выводу, что покупать я, очевидно, ничего не стану.
– Галерея ваша? – спрашиваю я, хотя и знаю уже ответ.
Просто хочу послушать ее.
Продлить этот миг, насколько возможно.
– Вообще-то, она кооперативная, но поскольку в этом месяце выставлены мои работы, то и командую здесь я.
Художница улыбается.
Вежливо. Не более того.
И отходит от меня.
– Если я могу еще чем-то…
– Думаю, вы очень талантливы.
– Вы очень любезны. Спасибо.
– У меня жена художница.
– Местная?
– Да.
– А как ее зовут?
– Э… вы вряд ли ее знаете, да и мы больше не вместе, так что…
– Жаль.
Я опускаю руку, трогаю растрепанную нитку, которая все еще, несмотря ни на что, держится на моем безымянном пальце.
– Дело не в том, что мы не вместе. Просто…
Я не договариваю – хочу, чтобы Дэниела сама попросила договорить.
Проявила чуточку интереса, перестала смотреть на меня как на чужака, потому что мы не чужаки.
Мы прожили вместе жизнь. 
У нас есть сын. 
Я исцеловал тебя с головы до пят. 
С тобой я плакал и смеялся. 
Возможно ли, чтобы нечто столь могучее в одном мире не просочилось так или иначе в другой?
Я смотрю Дэниеле в глаза, но ни любви, ни узнавания, ни любопытства в них не вижу.
Ей всего лишь немного не по себе.
Она ждет и хочет, чтобы я ушел.
– Не желаете чашечку кофе? – предлагаю я.
Дэниела улыбается. Ей уже определенно некомфортно.
– После того как вы закончите, конечно.
Если она согласится, Аманда меня убьет. Я уже пропустил встречу с ней в отеле. Мы намеревались вернуться в куб сегодня, после полудня.
Но соглашаться Дэниела не собирается.
Она закусила губу, как делает всегда, когда нервничает, несомненно, пытаясь придумать, как смягчить ответ, как не обидеть категорическим отказом, но я вижу, что все уже решено и она лишь набирается смелости, чтобы опустить молот отказа на мою задницу.
– Знаете что? – говорю я. – Не надо. Извините. Я поставил вас в неудобное положение.
Черт!
Я просто умираю.
Одно дело, когда поворот от ворот тебе дает незнакомка. И совсем другое, когда облом случается с матерью твоего ребенка.
– Мне пора идти, – говорю я.
И направляюсь к двери.
Дэниела даже не пытается меня остановить.

ОСТАЛОСЬ АМПУЛ: 16

Каждый Чикаго, где мы побывали на этой неделе, встречает нас голыми деревьями, сорванными и размазанными дождем по тротуару листьями. Я сижу на скамейке через улицу от моего особняка, кутаясь от утреннего холода в пальто, которое купил вчера в благотворительном магазине за двенадцать долларов из другого мира. Пальто пахнет стариковской кладовкой – нафталиновыми шариками и обезболивающей мазью.
Аманда осталась в отеле наедине со своим блокнотом.
Я соврал ей, сказал, что иду прогуляться, освежить голову и выпить чашечку кофе.
Вижу себя. Я выхожу из передней двери дома, быстро спускаюсь по ступенькам на тротуар и направляюсь к станции метро, где сяду на поезд, идущий по пурпурной линии до кампуса Лейкмонт-колледжа в Эванстоне. На голове у меня наушники с системой шумоподавления. Скорее всего, я слушаю какой-нибудь подкаст – научную лекцию или очередной выпуск «Этой американской жизни».
Судя по дате на первой странице «Трибьюн», сегодня 30 октября: с того вечера, когда меня под угрозой оружия захватили и вышвырнули из моего собственного мира, прошел почти месяц.
Иногда кажется, что я уже годы путешествую в кубе.
Я даже не знаю, в скольких Чикаго мы успели побывать.
Все начинает смешиваться.
Этот Чикаго – самый близкий к настоящему, самый похожий, но все же не мой. Чарли ходит в чартерную школу, а Дэниела работает графическим дизайнером. Фрилансером.
Сидя здесь, я прихожу к выводу, что всегда воспринимал рождение Чарли и решение строить жизнь с Дэниелой как некое поворотное событие, развернувшее траекторию нашего движения в сторону от успешной карьеры.
Но такой взгляд есть упрощение.
Да, Джейсон-2 ушел от Дэниелы и Чарли и впоследствии совершил научный прорыв. Но миллион других Джейсонов поступили так же – и не изобрели ничего.
Во множестве миров я бросил Дэниелу, и однако же мы так ничего и не достигли в карьерном плане.
Есть и такие, где мы оба поднялись на некий скромный уровень успеха, но ничего выдающегося не совершили.
С другой стороны, в каких-то мирах мы остались вместе, и у нас родился Чарли, но дальше ничего близкого к идеалу не произросло.
Где-то наши отношения пошли на спад.
Где-то я решил уйти из семьи.
Где-то так поступила Дэниела.
Где-то мы сохранили подобие единства, мучаясь и страдая ради сына.
Если я представляю собой вершину семейного успеха для всех Джейсонов Дессенов, то Джейсон-2 олицетворяет кульминацию успеха профессионального и креативного. Мы – противоположные полюса одного и того же человека, и я не думаю, что Джейсон-2 случайно выбрал из бесконечного множества именно мою жизнь.
Добившись полного профессионального успеха, он потерпел такой же крах в семейной жизни, как и я в научной.
Все указывает на то, что моя личность не парная.
Она – многогранная.
И, может быть, пора прекратить терзаться из-за непринятых решений, потому что невыбранная дорога – это не просто инверсия того, кто я есть. Это бесконечно ветвящаяся система, представляющая все варианты моей жизни между крайностями, мной и Джейсоном-2.
Опускаю руку в карман и достаю мобильный телефон с предоплаченной сим-картой, обошедшийся в 50 долларов. На эти деньги мы с Амандой могли бы протянуть целый день или снять номер на еще одну ночь в каком-нибудь дешевом мотеле.
Разворачиваю смятую страницу, вырванную из телефонного справочника чикагского метро и набираю обведенный кружком номер из раздела на «Д».
От моего почти родного дома почему-то веет жутким одиночеством.
С того места, где я сижу, мне видна комната второго этажа, по всей видимости, служащая Дэниеле офисом. Жалюзи на ее окнах подняты. Дэниела сидит спиной ко мне перед огромным монитором.
Я вижу, как она поднимает трубку беспроводного телефона и смотрит на дисплей.
Номер ей неизвестен.
Пожалуйста, ответь.
Дэниела откладывает телефон.
Мой голос произносит: «Вы позвонили Дессенам. Мы не можем ответить, но если вы…»
Я даю отбой еще до сигнала.
Звоню еще раз.
Теперь Дэниела отвечает еще до второго звонка:
– Алло?
В первую секунду я ничего не говорю.
Как будто онемел.
– Алло? – повторяет моя жена.
– Привет.
– Джейсон?
– Да.
– С какого номера ты звонишь?
Я так и думал, что она спросит об этом в первую очередь.
– Мой телефон разрядился, вот и позаимствовал этот у одной женщины в поезде.
– Всё в порядке?
– Как твое утро?
– Хорошо. Мы же только что виделись, глупый.
– Знаю.
Дэниела поворачивается на своем вращающемся стуле.
– Значит, тебе так захотелось поболтать со мной, что ты попросил телефон у какой-то незнакомки?
– Ну да.
– Ты – милый.
Я сижу и наслаждаюсь ее голосом.
– Дэниела?
– Да?
– Я соскучился по тебе.
– Что случилось, Джейсон?
– Ничего.
– Что-то странно. Поговори со мной.
– Я шел к станции и тут…
– Что?
– Я многое принимаю как само собой разумеющееся. Выхожу за дверь, отправляюсь на работу и уже думаю о ней, о лекциях и обо всем таком… А сегодня в поезде я вдруг с полной ясностью понял, как сильно тебя люблю. Как многое ты для меня значишь. А ведь никогда не знаешь…
– Не знаешь чего?
– Не знаешь, когда можешь потерять это все. В общем, я попытался тебе позвонить, а тут телефон сел.
На другом конце долго молчат.
– Дэниела? – подаю я голос.
– Я здесь. И да, я тебя понимаю и чувствую то же самое. Ты ведь это знаешь, да?
Чувства берут верх, и я закрываю глаза.
Думаю, что мог бы перейти улицу, войти в дом и сказать ей все-все.
Как мне одиноко, любовь моя.
Дэниела встает со стула и подходит к окну.
На ней длинный кремовый свитер и брюки для занятий йогой. Волосы убраны наверх. В руке кружка, как я подозреваю, с чаем.
Она поглаживает заметно округлившийся живот.
Значит, у Чарли скоро будет братик.
Я улыбаюсь сквозь слезы. Интересно, что он об этом думает?
У моего Чарли этого нет.
– Джейсон, у тебя точно всё в порядке? – спрашивает Дэниела.
– Точно.
– Ладно. Послушай, меня тут время поджимает, так что…
– Тебе пора идти.
– Да.
Я не хочу, чтобы она уходила. Хочу слушать и слушать ее голос.
– Джейсон?
– Да?
– Я очень тебя люблю.
– Я тоже тебя люблю. Ты даже не представляешь, как сильно.
– Увидимся вечером.
Нет, вечером ты увидишь счастливчика, который и не подозревает, как же ему повезло.
Дэниела вешает трубку.
Возвращается к столу.
А я убираю телефон в карман. Мысли бегут в самых безумных направлениях, тянутся к мрачным фантазиям.
Вот поезд, на котором я еду, сходит с рельсов.
Мое тело исковеркано до неузнаваемости.
Или его вообще не находят.
Я вступаю в эту жизнь.
И пусть она не совсем моя, но, может быть, достаточно близка к моей.

* * *

Вечер. Я все еще сижу на скамейке на Элеанор-стрит, напротив особняка из коричневого кирпича, который не мой. Соседи возвращаются с работы и из школы.
Какое это чудо – возвращаться каждый день домой!
Быть любимым.
Знать, что тебя ждут.
Я думал, что ценил это все, но теперь, сидя на холоде, понимаю, что принимал счастье как данность. А разве могло быть иначе? Пока жизнь не перевернется, мы ведь и не представляем, что имеем и насколько оно хрупко.
Небо темнеет.
Тут и там, по всему кварталу, в окнах загорается свет.
Возвращается домой и Джейсон.
Мне нехорошо.
За весь день ни крошки во рту.
Ни капли воды с самого утра.
Аманда, должно быть, с ума сходит от беспокойства, но я не могу заставить себя уйти. На другой стороне улицы разворачивается моя жизнь. Или, по крайней мере, некое поразительное ее подобие.

* * *

Далеко за полночь я отпираю наконец дверь нашего номера в отеле.
Свет включен. Телевизор орет.
С кровати встает Аманда – на ней пижамные штаны и футболка.
Я тихонько прикрываю за собой дверь.
– Извини.
– Ну ты и свинья!
– Плохой получился день.
– Это у тебя получился плохой день.
– Аманда…
Лукас подступает ближе и изо всех сил толкает меня обеими руками, так что я врезаюсь в дверь.
– Думала, что ты меня бросил. Или что с тобой что-то случилось. Я же не могла с тобой связаться! Уже начала обзванивать больницы, давала твое описание…
– Я бы никогда тебя не бросил.
– А мне откуда знать, бросил бы или не бросил? Напугал до чертиков!
– Извини, Аманда.
– Где ты болтался? – Она снова толкает меня на дверь.
– Сидел на скамейке напротив своего дома. Весь день.
– Весь день? Зачем?
– Сам не знаю.
– Это не твой дом, Джейсон. И семья не твоя.
– Знаю.
– Правда?
– А еще я следил за Дэниелой и Джейсоном на свидании.
– То есть как это, следил?
– Стоял возле ресторана, где они ели.
Говорю, и мне самому становится вдруг стыдно.
Прохожу мимо Аманды в комнату, сажусь на край кровати.
Она подходит, останавливается передо мной.
– Потом они пошли в кино, – продолжаю я рассказывать. – Я зашел следом за ними. Сидел в зале прямо сзади них.
– Ох, Джейсон…
– Я сделал еще одну глупость.
– Ну?
– Купил на наши деньги телефон.
– Зачем тебе понадобился телефон?
– Чтобы позвонить Дэниеле, притворившись ее Джейсоном.
Я подбираюсь в ожидании еще одной атаки, но Аманда, вместо того чтобы давать волю кулакам, обнимает меня за шею и целует в макушку.
– Встань, – требует она.
– Зачем?
– Не спрашивай, просто делай, что тебе говорят.
Она расстегивает мою куртку, помогает вытащить руки из рукавов.
Потом толкает меня на кровать и опускается на колени.
Расшнуровывает ботинки.
Стаскивает их с моих ног и швыряет в угол.
– Я, кажется, только сегодня понял, как твой Джейсон сумел все это провернуть со мной. У меня самого завелись нехорошие мысли.
– У нас мозги так устроены, что не могут с этим справиться. Я даже представить не могу, как можно видеть всех этих двойников твоей жены.
– Он, должно быть, следил за мной несколько недель. Провожал на работу. Может быть, сидел на той самой скамейке и наблюдал, как мы ходим по дому, представлял себя на моем месте. Знаешь, что я едва не сделал сегодня?
– Что? – с испугом спрашивает Аманда.
– Прикинул, что они вполне могут оставлять запасной ключ там же, где и мы. Вышел из кинотеатра пораньше. Собирался найти ключ и проникнуть в дом. Хотел спрятаться в шкафу и понаблюдать за ними. Подглядеть, как они спят. Знаю, это уже нездоровое. А еще я знаю, что твой Джейсон, наверное, не раз побывал в моем доме, прежде чем решился украсть мою жизнь.
– Но ты же ничего такого не сделал!
– Нет.
– Потому что ты приличный человек.
– Каким-то особенно приличным я себя сейчас не чувствую.
Я лежу на кровати и смотрю в потолок комнаты, которая стала нашим временным прибежищем в этих бесконечных трансформациях.
Аманда забирается на кровать и сворачивается рядом со мной.
– Не получается у нас, Джейсон.
– Ты о чем?
– Мы только время попусту теряем.
– Не согласен. Посмотри, с чего мы начинали. Помнишь тот первый мир, в который мы вошли? Тот, где здания рушились?
– Я уже и счет потеряла всем Чикаго, где мы побывали.
– И теперь мы приближаемся к моему…
– Ни к чему мы не приближаемся. Мир, который ты ищешь, – это песчинка на бесконечном пляже.
– Неправда.
– Ты видел, как убили твою жену. Как она умерла от страшной болезни. Сколько раз она не узнавала тебя! Сколько раз ты видел ее замужем за другими мужчинами. За другими твоими двойниками. Как, по-твоему, долго еще ты продержишься до первого психотического срыва? Судя по твоему нынешнему состоянию, надолго тебя не хватит.
– Дело не в том, смогу я продержаться или нет. Дело в том, чтобы найти мою Дэниелу.
– Неужели? Так ты ради этого просидел целый день на скамейке? Искал свою жену? Посмотри на меня. У нас осталось шестнадцать капсул. Мы исчерпываем свои возможности.
У меня гудит голова.
Комната кружится.
– Джейсон. – Я чувствую ладони Аманды на лице. – Ты ведь знаешь определение безумия?
– Какое?
– Безумие – это когда снова и снова делаешь одно и то же – и рассчитываешь на разные результаты.
– В следующий раз…
– Что? В следующий раз мы найдем твой дом? Как? Заполнишь сегодня еще один блокнот? И что от этого изменится? – Она кладет руку мне на грудь. – У тебя сердце колотится как бешеное. Тебе нужно успокоиться.
Аманда поворачивается и выключает лампу на тумбочке между двумя кроватями. Она лежит рядом, но в ее близости нет ничего сексуального.
При выключенном свете голова болит не так сильно.
За окном мигает синяя неоновая вывеска. Время позднее, и машин внизу все меньше и меньше.
Сон подкрадывается все ближе. Милосердный сон.
Я закрываю глаза. Думаю о пяти блокнотах, лежащих под прикроватным столиком. Блокнотах, исписанных мелким, бегущим, все менее разборчивым почерком. Достаточно ли много я написал? Насколько был точен? В полной ли мере воссоздал картину моего мира, чтобы наконец вернуться домой?
Ничего не получается.
Аманда права.
Я ищу песчинку на бесконечном пляже.

Глава 12

Утром я обнаруживаю, что Аманды рядом нет. Лежу на боку. Сквозь шторы просачивается солнечный свет. Слушаю приглушенный гул машин за стеной. Часы стоят на прикроватной тумбочке за спиной. Я не вижу, который час, но чувствую – поздно. Заспались.
Сажусь, отбрасываю одеяло, смотрю на другую кровать.
Пустая.
– Аманда?
Иду к ванной – может быть, она там, – но останавливаюсь, заметив кое-что на туалетном столике.
Деньги.
Несколько монет.
Восемь капсул.
И вырванный из блокнота листок, исписанный почерком Аманды.

Джейсон. После вчерашнего ночного разговора мне стало ясно, что ты намерен идти дорогой, следовать которой я не могу. Я думала об этом всю ночь. Как твой друг и врач я хочу помочь тебе. Хочу поддержать тебя. Но не могу. И не могу смотреть, как ты катишься вниз. Тем более оставаясь одной из причин твоего падения. До какой степени наше коллективное подсознание влияет на нашу связь с этими мирами? И дело не в том, что я не хочу, чтобы ты вернулся к жене. У меня нет никаких других желаний. Но мы вместе уже несколько недель. В такой ситуации трудно не привязаться к человеку, особенно в наших обстоятельствах, когда ты – единственное, что у меня есть. 
Я прочитала вчера твои блокноты – думала, что ты меня бросил. Милый, ты упускаешь из виду главное. Ты детально описываешь свой Чикаго, но ни словом не упоминаешь свои чувства. 
Оставляю тебе рюкзак, половину ампул и половину денег (целых 161 доллар с мелочью). Где остановлюсь, пока еще не знаю. Интересно, страшновато, но и волнительно. Одна половинка меня хочет остаться, но ты сам должен решить, какую дверь откроешь следующей. Это же относится и ко мне. 
Желаю тебе счастья. Береги себя. 

Аманда 

ОСТАЛОСЬ КАПСУЛ: 7

Я один на один с коридором и всем его ужасом.
Никогда еще мне не было так одиноко.
В этом мире нет Дэниелы.
И Чикаго без нее не тот.
Мне все в нем ненавистно.
Небо не того цвета.
Знакомые здания выглядят подделкой.
Даже воздух отдает ложью.
Потому что это не мой город.
Он – наш.

ОСТАЛОСЬ КАПСУЛ: 6

Выхожу из игры.
Всю ночь брожу в одиночестве по улицам.
Ошеломленный.
Испуганный.
Жду, пока организм очистится от препарата.
Заправляюсь в ночной столовке и на рассвете возвращаюсь в Саут-сайд.
По пути к заброшенной подстанции попадаюсь на глаза трем подросткам. Они на другой стороне улицы, но в ранний час улицы пустынны и хорошо просматриваются.
Меня окликают.
Пробуют зацепить, подзуживают, оскорбляют.
Я не обращаю внимания.
Прибавляю шагу.
И понимаю, что неприятностей не избежать. Они переходят через дорогу и идут в моем направлении.
Бежать? Но они моложе и, конечно, быстрее. Да и силы еще могут пригодиться. Во рту пересыхает. Организм включает механизм «бей или беги» и получает заряд адреналина.
Они догоняют меня на краю квартала, где начинаются дома строчечной застройки и железнодорожное депо.
Никого больше в этот ранний час на улице нет.
На помощь рассчитывать не приходится.
Парни даже моложе, чем мне поначалу показалось, и идущий от них солодовый дух напоминает резкий запах дешевого одеколона. Судя по горящим глазам, они отрывались всю ночь, возможно, именно в поиске такого вот шанса дать выход накопившейся энергии.
Бить начинают сразу по-настоящему.
Молча, без лишнего трепа.
А я слишком устал, чтобы отбиваться.
Еще не поняв толком, что и как, я уже лежу на тротуаре и огребаю по полной: меня бьют ногами без разбору – в живот, в спину, в лицо…
В какой-то момент я отрубаюсь, а придя в себя, чувствую, как они шарят по карманам, ищут, наверное, бумажник, которого у меня нет.
В конце концов они вырывают рюкзак и со смехом убегают.

* * *

Лежу долго. Слушаю. Машин все больше. День светлеет.
Мимо, не останавливаясь, проходят люди.
При каждом вдохе между ребрами как будто вгоняют острый клин. Левый глаз заплыл.
Через какое-то время пытаюсь сесть.
Черт.
Капсулы.
Вцепившись в проволочный забор, подтягиваюсь и поднимаюсь на ноги.
Только не ампулы.
Господи, пожалуйста!
Сую руку под рубашку, нащупываю кусок изоленты на боку.
Морщась, отрываю ее от кожи. Больно.
Но сейчас все больно.
Ампулы на месте.
Три раздавлены.
Три целы.

* * *

Кое-как добредаю до куба, вваливаюсь и закрываюсь изнутри.
Денег нет.
Блокнотов нет.
Шприцев и иголок нет.
Нет ничего, кроме избитого тела и последних трех шансов исправить ситуацию.

ОСТАЛОСЬ КАПСУЛ: 2

Первую половину дня клянчу денег на углу Саут-сайд, чтобы наскрести на билет и доехать на поезде до города.
Вторую половину провожу в четырех кварталах от дома. Сижу на тротуаре за картонкой с надписью: «Бездомный. В отчаянном положении. Благодарен за любую помощь ».
Состояние моей избитой физиономии большого сочувствия не вызывает, потому что к закату в моем распоряжении оказывается всего лишь двадцать восемь долларов и пятнадцать центов.
Хочется есть. Хочется пить. И все болит и ноет.
Нахожу забегаловку, достаточно дерьмовую, чтобы принять такого, как я. Плачу за еду. И тут меня накрывает.
Пойти некуда.
Заплатить за комнату в мотеле нечем.
На улице холодно и дождливо.
Я иду к своему дому. Обхожу квартал, пытаясь вспомнить место, где можно было бы спокойно, подальше от посторонних глаз, поспать.
Такой укромный закоулок есть между моим и соседским гаражом, возле мусорного ящика. Забираюсь туда, прихватив сплющенный картонный ящик. Прислоняю его к стене гаража.
Лежу, слушаю, как дождь стучит по картонной «крыше», надеюсь, что мое убежище простоит до утра.
Позиция удобная для наблюдения. Глядя через забор, огораживающий мой задний дворик, вижу окно второго этажа.
Это главная спальня.
Мимо окна проходит Джейсон.
Это не Джейсон-2. Мир не мой – это я знаю точно. Ближайшие магазины и рестораны не те. И машины у этих Дессенов другие, не такие, как у нашей семьи. И Джейсон поплотнее меня.
На секунду в окне появляется Дэниела. Привстает на цыпочки, задергивает шторы.
Спокойной ночи, любовь моя .
Дождь льет сильнее.
«Крыша» понемногу проседает.
Поеживаюсь от холода.

* * *

Восьмой день на улице. Сегодня сам Джейсон Дессен бросил в мою коробку бумажку в пять долларов.
Никакой опасности нет.
Узнать меня невозможно.
Обгоревшее на солнце лицо. Небритый. Вонючий бродяга.
Народ в нашем квартале отзывчивый и щедрый. Каждый день мне удается собрать денег на скудный ужин и оставить немного про запас.
Каждую ночь я сплю в переулке за домом 44 по Элеанор-стрит.
Это превращается в какую-то игру. Каждый раз, когда свет в главной спальне гаснет, я закрываю глаза и представляю себя на его месте.
С ней.
В некоторые дни я чувствую, что теряю рассудок.
Аманда однажды сказала, что ее прежний мир начинает восприниматься ею как призрачный, и теперь я понимаю, что она имела в виду. Мы ассоциируем реальность с материальным – со всем тем, что воспринимается нашими органами чувств. И хотя я постоянно говорю себе, что в Южном Чикаго есть куб, который может перенести меня в мир, где будет все желаемое и необходимое, в существование такого места мне самому больше не верится.
Моей реальностью – и с каждым днем все больше – становится этот мир. Где у меня нет ничего. Где я – бездомное, грязное создание, вызывающее лишь сострадание, жалость и отвращение.
Неподалеку, посередине тротуара, стоит другой бездомный, во весь голос ведущий разговор с воображаемым собеседником.
А разве я другой? Разве мы оба не затеряны в мирах, которые не соотносятся больше с нашей личностью? Не соотносятся по причинам, влиять на которые мы не можем…
Самые пугающие моменты – те, что случаются с возрастающей частотой. Моменты, когда идея волшебной шкатулки даже мне представляется бредом сумасшедшего.
Однажды вечером, проходя мимо винного магазинчика, я обнаруживаю, что могу позволить себе бутылочку.
Тогда я выпиваю целую пинту «Джей-энд-Би».
И оказываюсь в спальне дома номер 44 по Элеанор-стрит. Стою у кровати и смотрю на спящих Джейсона и Дэниелу.
Часы на прикроватном столике показывают 3:38, и хотя в доме мертвая тишина, я настолько пьян, что чувствую, как бьется пульс о барабанную перепонку.
Восстановить цепь приведших меня сюда логических рассуждений я не в состоянии.
В голове только одна мысль – все это у меня было.
Когда-то.
Эта прекрасная, как сон, жизнь.
И в этот миг, когда комната идет кругом и слезы текут у меня по щекам, я и в самом деле не знаю, была ли та моя жизнь реальной или воображаемой.
Я делаю шаг к кровати – с той стороны, где лежит Джейсон. Глаза мои уже привыкли к темноте.
Он мирно спит.
Я так хочу того, что принадлежит ему! Хочу настолько, что чувствую это на вкус.
Я бы сделал все что угодно, чтобы заполучить его жизнь. Занять его место. Представляю, как убиваю его. Душу́ или стреляю в голову и вышибаю ему мозги.
Представляю, как пытаюсь быть им.
Как пытаюсь принять эту Дэниелу в качестве моей жены. Этого Чарли в качестве моего сына.
Буду ли я когда-нибудь воспринимать этот дом своим?
Смогу ли спокойно спать ночью?
Смогу ли смотреть Дэниеле в глаза и не думать о страхе на лице ее настоящего мужа за две секунды до того, как я отнял у него жизнь?
Нет.
Нет.
Нет.
Просветление – болезненное, пристыжающее – приходит ровно в тот миг, когда потребность в нем остра, как нож.
Бремя вины и все эти мелкие разности превратили бы мою жизнь здесь в невыносимый ад.
Я никогда не приму этот мир как свой.
Не смогу.
И не хочу.
Я – не тот человек, который сейчас спит передо мной.
Меня не должно здесь быть.
Выхожу из комнаты. Спускаясь вниз, ловлю себя на том, что, даже обдумывая этот вариант, я уже отказывался от поисков моей Дэниелы.
Отпускал ее.
Списывал со счетов как нечто недостижимое.
Может быть, так оно и есть. Может быть, у меня нет ни малейшего шанса отыскать обратный путь к ней, Чарли и моему идеальному миру. К той песчинке на бесконечном пляже.
Но у меня еще осталось две капсулы, и я не опущу руки, пока не использую все возможности.

* * *

Я иду в благотворительный магазин и покупаю новую одежду – джинсы, фланелевую рубашку, черный бушлат.
В аптеке приобретаю туалетные принадлежности, а еще блокнот, пару ручек и фонарик.
Снимаю комнату в мотеле, выбрасываю старую одежду и принимаю самый долгий в своей жизни душ.
Вода с меня сбегает серая.
Стою перед зеркалом и вижу себя прежнего. Разве что скулы стали заметнее, а щеки втянулись.
Сплю долго, за полдень, а потом еду на поезде в Саут-сайд.
На электростанции тихо, солнечные лучи косыми полосами делят генераторную на несколько частей.
Сидя у двери куба, открываю блокнот.
С самого пробуждения я размышлял над тем, что написала в прощальной записке Аманда. О том, что я ни разу не коснулся своих чувств.
Что ж…

Мне двадцать семь лет. Целое утро я проработал в лаборатории, и все идет так удачно, что я готов отказаться от вечеринки. В последнее время я часто так и делал – пренебрегал друзьями и какими-то социальными обязательствами ради того, чтобы провести еще несколько часов в «чистой комнате». 
В первый раз я замечаю тебя у дальней стены заднего дворика, когда стою на веранде, потягивая «Корону» с лаймом и мысленно все еще пребывая в лаборатории. Наверное, мое внимание привлекает то, как ты стоишь, зажатая в угол высоким, гибким парнем в облегающих черных джинсах, которого я знаю как завсегдатая этого клуба друзей. Он художник или что-то в этом роде. Имени его я не помню, но помню, как отозвался о нем недавно мой приятель Кайл: «А, этот парень трахает всех подряд». 
По сей день не могу объяснить почему, но, наблюдая за тем, как он треплется с этой темноглазой брюнеткой в лазурно-синем платье – с тобой, я ловлю себя на том, что ревную. Без всякой на то причины, ни с того ни с сего во мне рождается и крепнет желание ударить его. Что-то в твоей позе, в языке твоего тела предполагает дискомфорт. Ты не улыбаешься, твои руки скрещены на груди, и я убеждаю себя, что разговор тебе не нравится. Не знаю почему, но меня это цепляет. В руке у тебя винный бокал с остатками чего-то красного. «Подойди, поговори с ней, – подталкивает меня один внутренний голос, – выручи ее». «Ты ничего не знаешь об этой женщине, даже ее имени! – вопит другой. – Ты не тот парень». 
Я иду к ней по траве, несу полный бокал, и, когда ты поворачиваешь голову и наши глаза встречаются, в груди у меня как будто сгорает какой-то аппарат. Как будто сталкиваются миры. Я подхожу, и ты берешь у меня бокал, словно именно за ним меня и посылала, и улыбаешься с непринужденной фамильярностью, как давнему знакомому. Ты пытаешься представить меня Диллону, но затянутый в джинсы дохляк, смекнув, что он третий лишний, отваливает под каким-то наспех сочиненным предлогом. 
Мы остаемся вдвоем. Стоим в тени живой изгороди, и мое сердце колотится как сумасшедшее. «Извини, что вмешался, но мне показалось, что тебя надо спасать», – говорю я. «Хорошее чутье. Он – красавчик, но невыносим», – отвечаешь ты. Я называю себя. Ты говоришь, что тебя зовут Дэниелой. 
Дэниела. 
От того, что ты говорила в те наши первые секунды, в памяти остались только обрывки. Ты смеешься, когда я говорю, что занимаюсь атомной физикой. Весело, не язвительно. Как будто эта новость и впрямь тебя радует. Помню, как вино окрасило твои губы. На каком-то чисто интеллектуальном уровне я всегда знал, что наши разделенность и разобщение – иллюзия. Мы все созданы из одного и того же – кусков материи, сформировавшейся в огне умерших звезд. Просто до того момента там, с тобой, я не ощущал это так ясно всем своим существом. 
И это все из-за тебя. 
Да, может быть, я всего лишь хочу переспать с тобой, но мне интересно также, не служит ли это ощущение сплетенности свидетельством чего-то более глубокого. Эту мысленную цепочку я предусмотрительно держу при себе. Помню приятное возбуждение от пива и тепло солнца. Темнеет, и мне жутко хочется уйти с вечеринки вместе с тобой, но смелости напроситься в провожатые не хватает. А потом ты говоришь: «У моей подруги сегодня открывается галерея. Хочешь сходить?» 
А я думаю: «С тобой я пойду куда угодно». 

ОСТАЛОСЬ КАПСУЛ: 1

Я иду по бесконечному коридору, и луч моего фонарика скользит по стенам.
Через какое-то время останавливаюсь перед дверью, ничем не отличающейся от всех остальных.
Одной из триллиона.
Сердце колотится, ладони мокрые от пота.
Ничего другого я не хочу.
Только мою Дэниелу.
Я хочу ее так, что не могу этого объяснить.
И не хочу объяснять, потому что тайна этого и есть совершенство.
Я хочу ту женщину, которую увидел в заднем дворе на вечеринке много лет назад.
Ту, которую я выбрал, чтобы строить с ней жизнь, пусть даже это и означало отказ кое от чего, что я любил.
Хочу ее.
Ничего больше.
Я делаю вдох.
Выдыхаю.
И открываю дверь.

Глава 13

После недавней метели снегом занесло бетонный пол и запорошило генераторы, составленные под пустыми высокими окнами.
И сейчас еще долетающие с озера порывы ветра как будто бросают на берег пригоршни холодного конфетти.
Иду прочь от куба, стараясь умерить надежду.
Эта заброшенная электростанция в Южном Чикаго может быть в любом из множества миров.
Возле генераторов взгляд цепляется за что-то блестящее на полу.
Подхожу ближе.
Дюймах в шести от основания генератора, в трещине в бетоне, лежит пустая ампула с обломанным концом. Ничего подобного ни на одной подстанции я за последний месяц не видел.
Может быть, это та самая ампула, содержимое которой Джейсон-2 ввел себе за несколько секунд до того, как я потерял сознание, в тот вечер, когда он украл мою жизнь.

* * *

Выхожу из мертвой промышленной зоны.
Голодный, усталый.
Профиль города на севере обрезан низко нависшими зимними облаками, но ошибиться невозможно – он мне знаком.
Близятся сумерки, когда я сажусь на поезд красной линии на Восемьдесят седьмой улице.
Ни ремней безопасности, ни голограмм.
Неторопливая, с убаюкивающим покачиванием поездка через Южный Чикаго.
Потом растянувшийся беспорядочно центр.
Перехожу на синюю линию. Следующий поезд несет меня в северные, джентрифицированные кварталы.
За последний месяц я был в нескольких Чикаго, которые выглядели похоже, но этот отличается от каждого из них. И дело не просто в пустой капсуле. Тут что-то более глубокое. Что-то, что нельзя объяснить словами. Просто здесь я чувствую себя своим.
Снег усиливается, на автостраде в час пик обычные пробки.
Неужели Дэниела, моя Дэниела, живет под этим укрытым снежными тучами небом?
Неужели мой Чарли дышит воздухом этого мира?

* * *

На платформе Логан-сквер я схожу с поезда и сую руки в карманы бушлата. Снег ложится на знакомые улицы моего квартала. На тротуары. На прижавшиеся к бордюрам автомобили. Завесы из падающих снежинок рассекает свет фар идущих сплошным потоком машин.
Среди бушующей непогоды тут и там мерцают окнами дома моего квартала.
На ступеньках крыльца уже лежит тонкий, в полдюйма, слой снега, через который к двери ведет дорожка следов.
В окнах горят огни, и с того места, где я стою на тротуаре, все выглядит так, словно это и впрямь мой дом.
Присматриваюсь, ожидая наткнуться на какую-нибудь несовпадающую деталь – не та передняя дверь, другой номер дома, незнакомая мебель на веранде…
Но дверь – та.
Номер дома – правильный.
Мало того, над обеденным столом в столовой висит тессерактовая люстра, а на каминной полке – я стою близко и вижу это – красуется фотография c Инспирейшн-Пойнт в Йеллоустонском национальном парке. На снимке мы втроем – Дэниела, Чарли и я.
Дверь, ведущая из столовой в кухню, открыта. Возле острова с бутылкой вина в руке стоит Джейсон и, наклонившись, наливает кому-то в стакан.
Восторг в моей душе вскипает и выдыхается.
В поле моего зрения возникает красивая женская рука с бокалом, и ее появление напоминает, что сделал со мной этот человек.
Что он отнял у меня.
Что украл.
Из-за снега мне ничего не слышно, но я вижу, как он смеется и подносит бокал к губам.
О чем они говорят?
Когда они в последний раз трахались?
Неужели Дэниела счастливее с ним, чем была месяц назад, со мной?
Хочу ли я знать ответ на этот вопрос?
Ровный, спокойный голос рассудка предлагает прямо сейчас, не задерживаясь, уходить отсюда.
Принять этот совет я не готов.
У меня нет плана.
Есть только ярость и ревность.
Торопиться нельзя. Нужно получить дополнительные подтверждения того, что это – мой мир.
Прохожу чуть дальше и вижу знакомый бампер нашего «Субурбана». Смахиваю снег с таблички – номер мой.
Штат – Иллинойс.
Цвет краски совпадает.
Очищаю заднее стекло.
Пурпурная наклейка с эмблемой «Лейкмонт лайонс» тоже проходит проверку на идентичность, несмотря на оторванный угол. В свое время я, приклеив злосчастный стикер, тут же об этом пожалел и попытался его оторвать, но преуспел лишь частично: отодрал верхнюю часть львиной морды, а вот оскаленная хищно пасть осталась на месте.
Было это три года назад.
Для большей уверенности требуется что-то посвежее, что-то более определенное.
За несколько недель до похищения я, сдавая назад, случайно наехал на парковочный счетчик возле кампуса. Ущерб, к счастью, оказался незначительным и ограничился трещиной в заднем фонаре и вмятиной в бампере.
Стираю снег с красного пластика фонаря, потом с бампера.
Провожу пальцем по трещине.
Ощупываю вмятину.
Ни на одном «Субурбане» из всех, что я проверял в бесчисленных Чикаго, этих отметин не было.
Выпрямляясь, бросаю взгляд на скамейку, на которой провел однажды целый день, наблюдая за своей-чужой жизнью. Сейчас скамейка пуста и только тихонько собирает снег.
Вот дерьмо!
Из снежной мглы в нескольких шагах от скамейки на меня смотрит какой-то мужчина.
Поворачиваюсь и быстро иду по тротуару прочь. Может быть, кому-то показалось, что я пытаюсь свинтить с «Субурбана» номерной знак. Надо быть осторожнее.
Сквозь вьюгу, словно око маяка, извещающего, что дом близок, мигает неоновая вывеска в окне бара «Виллидж тэп». В этом мире нет отеля «Рояль», поэтому я отправляюсь в унылый «Дейз инн», который находится напротив нашего местного бара.
Все, что я могу себе позволить, – это две ночи, и после оплаты комнаты мой резерв наличности составляет сто двадцать долларов с мелочью.
Бизнес-центр представляет собой крохотное помещение на первом этаже, оснащенное допотопным компьютером, факсом и принтером.
Войдя в Интернет, я проверяю информацию по трем пунктам.
Джейсон Дессен преподает физику в чикагском Лейкмонт-колледже.
Райан Холдер только что отмечен премией Павиа за вклад в исследования в области нейробиологии.
Дэниела Варгас-Дессен не пользуется общегородской известностью как художница и не занимается оформительским бизнесом. На своем милом любительском веб-сайте она представляет лучшие образчики своих работ и рекламирует услуги в качестве арт-инструктора.
Я тащусь по лестнице на третий этаж, поверив наконец, что это – мой мир.

У себя в комнате я сижу возле окна и смотрю вниз, на моргающую неоновую вывеску «Виллидж тэп».
Я – человек, не склонный к насилию и жестокости.
Я ни разу никого не ударил.
Ни разу даже не пытался.
Но если я хочу вернуть свою семью, без этого просто не обойтись.
Мне придется сделать кое-что ужасное.
Сделать то, что сделал со мной Джейсон-2. Но умасливать совесть и сажать его в бокс, чтобы отправить назад, я не стану. Пусть даже у меня и осталась еще одна ампула, его ошибку я не повторю.
Ему следовало бы убить меня, когда была такая возможность.
Научная половинка моего мозга включилась и старается завладеть всеми рычагами контроля.
В конце концов, я – ученый. Поэтому я и обдумываю все как лабораторный эксперимент. Моя цель – достичь некоего определенного результата.
Какие шаги нужно предпринять, чтобы его достичь?
Во-первых, определи желаемый результат.
Убить Джейсона Дессена, который живет в моем доме, и убрать тело в такое место, где его никто не найдет.
Какие инструменты нужны мне для решения этой задачи?
Автомобиль.
Оружие.
Что-то, чтобы обездвижить его.
Лопата.
Надежное место для погребения тела.
Неприятные, отвратительные мысли… Да, он забрал у меня жену, сына и саму жизнь, но идея подготовки убийства ужасна.
К югу от Чикаго, примерно в часе езды, есть лесной заповедник, природный парк реки Канкаки. Я бывал там несколько раз с Чарли и Дэниелой, обычно осенью, когда листья меняют цвет и всем хочется вырваться на денек из города и провести время на природе, подальше от людей.
Джейсона-2 можно отвезти туда ночью или посадить его за руль и заставить ехать самого, как он поступил со мной.
Потом его можно провести по одной из тропинок на северной стороне реки.
На месте я побываю заранее, за день-два до назначенной даты, так что могила уже будет подготовлена – выкопана в каком-нибудь тихом, уединенном месте. Надо будет рассчитать глубину, чтобы звери не учуяли вонь и не добрались до покойника. И дать ему понять, что могилу он будет копать сам: пусть ему кажется, что у него будет время придумать вариант с побегом или возможность убедить меня отказаться от своих намерений.
Потом, шагов за двадцать до ямы, я бросаю лопату на землю и говорю ему, чтобы начинал копать.
Он наклоняется за лопатой, и я делаю то, что не могу пока представить себе.
Стреляю ему в голову. В затылок.
Оттаскиваю тело к яме, сбрасываю туда и закидываю землей.
Плюс в том, что искать его никто не станет.
И я плавно вхожу в свою жизнь, как он вошел в мою.
Может быть, когда-нибудь, через годы, я расскажу Дэниеле правду.
А может быть, не расскажу никогда.

* * *

Магазин спортивных товаров в трех кварталах от дома. До закрытия еще целый час. Раньше, когда Чарли занимался футболом, я бывал здесь раз в год, покупал мячи и бутсы.
Даже тогда оружейный отдел представлялся мне чем-то особенным, таил в себе некую загадку.
Я не мог представить себе, что может вызвать желание обзавестись «стволом».
За всю жизнь мне довелось стрелять два или три раза, еще в средней школе в Айове. И даже тогда пальба по пустым канистрам на ферме лучшего друга не вызвала у меня такого же восторга, как у других мальчишек. Нет, она меня испугала. Целясь в мишень из тяжелого пистолета, я не мог отделаться от мысли, что держу в руке смерть.
Магазин называется «Филд энд глов», и в этот поздний час я один из трех покупателей.
Прохожу мимо полок с ветровками и стены с кроссовками и направляюсь к прилавку в глубине зала.
Над коробками с патронами висят ружья, под стеклом на прилавке отливают металлическим блеском пистолеты и револьверы.
Черные.
Хромированные.
С барабанами.
Без барабанов.
Такие, которые вполне могли бы носить бдительные копы в боевиках 1970-х годов.
Ко мне подходит женщина в черной футболке и линялых джинсах. Рыжеволосая, курчавая, она вызывает отчетливую ассоциацию с Энни Оукли. Ее покрытую веснушками правую руку обвивает надпись такого содержания: «…право народа хранить и носить оружие не должно нарушаться» .
– Могу чем-то помочь? – спрашивает она.
– Да. Ищу пистолет или револьвер, но, сказать по правде, я ничего о них не знаю.
– Зачем вам оружие?
– Для домашней защиты.
Продавщица достает из кармана связку ключей и отпирает шкафчик. Я стою и смотрю, как она просовывает руку под стекло и достает черный пистолет.
– Это «Глок – двадцать три». Калибр сорок. Сделан в Австрии. Солидная игрушка. Если хотите что-то поменьше, для скрытого ношения – при наличии соответствующего разрешения, – могу предложить компактный вариант.
– Он остановит злоумышленника?
– Еще как! Свалит любого, да так, что тот уже не поднимется.
Продавщица оттягивает затвор, проверяет, нет ли внутри патрона, задвигает затвор на место и выбрасывает магазин.
– И сколько у него патронов? – спрашиваю я.
– Тринадцать.
Женщина протягивает мне пистолет.
Что с ним делать, я представляю плохо. Прицелиться? Взвесить на ладони? Я неловко держу его в руке и, хотя он не заряжен, ощущаю такое же, что и тогда, на ферме друга, тревожное беспокойство.
На ценнике, свисающем со спусковой скобы, стоят цифры: 599.99.
Мне надо просчитать свое финансовое положение. Можно пойти в банк и проверить сберегательный счет Чарли. В последний раз, когда я туда заглядывал, там лежало около четырех тысяч долларов. У Чарли доступа к этому счету нет. Ни у кого нет. Если снять пару тысяч, их, скорее всего, никто не хватится. По крайней мере, сразу не хватится. Вот только прежде надо как-то добраться до своих водительских прав.
– Что думаете? – спрашивает продавщица.
– Да. В смысле, внушительная штука.
– Могу показать кое-что еще. Если склоняетесь к револьверу, есть чудненький «Смит-и-Вессон – триста пятьдесят семь».
– Нет, этот меня вполне устраивает. Просто надо наскрести деньжат. Что подразумевает проверка?
– У вас есть УВОО?
– А что это такое?
– Идентификационная карточка владельца огнестрельного оружия, выпущенная полицией штата Иллинойс. Можете подать заявление, и вам ее выдадут.
– И сколько времени это займет?
Женщина не отвечает. Только смотрит на меня как-то странно, а потом протягивает руку, забирает «Глок» и возвращает его в ящик под стеклом.
– Я что-то не то сказал? – спрашиваю я.
– Вы ведь Джейсон, верно?
– Откуда вы знаете мое имя?
– Я вот стою тут и думаю, не рехнулась ли совсем. Так вы не знаете, как меня зовут?
– Нет.
– Послушайте, по-моему, вы пытаетесь меня запутать, и это не…
– Я никогда раньше с вами не разговаривал. И в этом магазине не был по меньшей мере года четыре.
Продавщица запирает ящик и кладет ключ в карман.
– Думаю, Джейсон, вам лучше уйти.
– Не понимаю…
– Если это не какая-то игра, то вы головой повредились или Альцгеймером обзавелись, а может, просто спятили.
– О чем вы говорите?
– Вы действительно не знаете?
– Нет.
Женщина наклоняется и кладет локти на прилавок.
– Вы приходили сюда два дня назад. Сказали, что хотите купить оружие. Я показала вам этот самый «Глок». Вы сказали, что оружие нужно для защиты дома.
Что это значит? Зачем Джейсону-2 оружие? На всякий случай или он действительно ждет меня?
– Вы продали мне пистолет?
– Нет. У вас не было идентификационной карточки. Вы сказали, что вам нужно собрать деньжат. По-моему, у вас и водительских прав нет.
По спине у меня пробегает холодок. Колени как ватные.
– И тот случай, два дня назад, – не единственный. Не знаю почему, но вы произвели на меня какое-то странное впечатление, и позавчера я спросила у Гэри, другого нашего продавца, не видел ли он вас раньше. Так вот, видел. Три раза за последнюю неделю. И вот, пожалуйста, сегодня вы снова здесь.
Я приваливаюсь к прилавку.
– Значит, так, Джейсон, – продолжает продавщица. – Видеть вас в этом магазине я больше не хочу. Даже если бандаж понадобится, сюда не приходите. Нарисуетесь – позвоню в полицию. Понимаете, что я вам говорю?
Она испугана, но настроена решительно, и я бы не хотел встретиться с ней в темном переулке, где она сочла бы меня за потенциального обидчика.
– Понимаю, – киваю я.
– А теперь убирайтесь из моего магазина.

* * *

Выхожу в метель. Снежинки бьют в лицо, голова идет кругом.
Оглядываюсь, вижу приближающееся такси и поднимаю руку. Машина сворачивает к тротуару и останавливается. Открываю заднюю дверцу, забираюсь внутрь.
– Куда? – спрашивает водитель.
Куда?..
Это вопрос.
– В отель, пожалуйста, – отвечаю я.
– Который?
– Не знаю. Что-нибудь поближе, в пределах десяти кварталов. Что-нибудь дешевое. Вы не могли бы выбрать сами?
Шофер оборачивается и смотрит на меня через плексигласовую перегородку.
– Хотите, чтобы я решил сам?
– Да.
В какой-то момент мне кажется, что он не согласится. Может, просьба слишком странная? Неужели высадит? Но нет, таксист запускает счетчик и отваливает от тротуара.

* * *

Я смотрю в окно. Тут и там свет фар, огни, фонари и снег, снег…
Сердце гулко ухает в груди, мысли разбегаются.
Надо успокоиться.
Подойти к ситуации с точки зрения логики и здравого смысла.
Такси останавливается перед убогого вида отелем под названием «Конец света».
Водитель оглядывается:
– Устроит?
Расплачиваюсь и иду к вестибюлю.
По радио идет репортаж об игре «Буллз». Упитанный портье за стойкой поглощает что-то китайское из развернувшейся перед ним флотилии белых картонных коробочек.
Смахивая с плеч снежок, регистрируюсь под девичьей фамилией матери – Джесс Маккрей.
Плачу за одну ночь.
У меня остается четырнадцать долларов и семьдесят шесть центов.
Поднимаюсь на четвертый этаж. Запираю дверь на задвижку. Вешаю цепочку.
Все вокруг угрюмо и безжизненно.
Кровать с унылым покрывалом «в цветочек».
Мебель из ДСП.
По крайней мере, тепло.
Подхожу к окну и выглядываю наружу.
Снегопад сгущается, улицы начинают пустеть, и на обледенелой мостовой остаются следы шин проезжающих автомобилей.
Я раздеваюсь и кладу последнюю ампулу в Библию, лежащую в нижнем ящике прикроватного столика.
Потом иду в душ.
Надо подумать.

* * *

Спускаюсь на лифте на первый этаж и, воспользовавшись ключ-картой, вхожу в бизнес-центр.
В бесплатном почтовом сервисе, которым я пользуюсь в этом мире, впечатываю первое пришедшее в голову имя пользователя.
На «поросячьей латыни» выходит следующее: asonjayessenday .
Неудивительно, что оно уже занято.
Пароль очевиден. Тот самый, которым я пользовался почти везде последние двадцать лет жизни, – марка, модель и год выпуска моего первого автомобиля: jeepwrangler89 .
Пробую войти.
Получается.
Я попадаю в недавно созданный почтовый аккаунт, в папке «Входящие» которого лежат несколько е-мейлов от провайдера и одно письмо от «Джейсона», которое уже прочитано.
Тема: «Добро Пожаловать Домой Настоящий Джейсон Дессен».
Открываю.
Сообщения нет.
Только гиперссылка.
Щелкаю. После загрузки новой страницы на экране выскакивает уведомление:

«Добро пожаловать в Юбер-чат! 
Сейчас здесь три активных участника 
Вы новый пользователь?» 

Кликаю «да».

«Ваше имя пользователя Джейсон-9». 

Прежде чем войти, требуется создать пароль.
В большом окошке отображается вся история разговора.
Коллекция смайликов.
Небольшое поле для открытых и частных сообщений.
Прокручиваю к началу разговора, начавшегося примерно восемнадцать часов назад. Последнее сообщение пришло сорок минут назад.

ДжейсонАДМИН: «Видел некоторых около дома. Знаю, что там и другие». 
Джейсон-3: «Что-то серьезное?» 
Джейсон-4: «Что-то серьезное?» 
Джейсон-6: «Невероятно». 
Джейсон-3: «Так сколько вас было в филд энд глов?» 
ДжейсонАДМИН: «Три дня назад». 
Джейсон-4: «Двое». 
Джейсон-6: «Я купил в Южном Чикаго». 
Джейсон-5: «У тебя есть оружие?» 
Джейсон-6: «Да». 
ДжейсонАДМИН: «Кто думал о Канкаки?» 
Джейсон-3: «Виноват». 
Джейсон-4: «Виноват». 
Джейсон-6: «Вообще-то я ездил туда прошлым вечером и выкопал яму. Приготовился. Машину раздобыл. Лопату. Веревку. Все рассчитал, спланировал. Сегодня вечером отправился к дому. Думал дождаться того Джейсона, который все это нам устроил. Но потом вдруг увидел себя за «Субурбаном». 
Джейсон-8: «Джейсон-6, почему ты все отменил?» 
Джейсон-6: «А какой смысл? Если б я избавился от него, кто-то из вас мог бы проделать то же самое со мной». 
Джейсон-3: «Все прокрутили сценарии теории игры?» 
Джейсон-4: «Да». 
Джейсон-6: «Да». 
Джейсон-8: «Да». 
ДжейсонАДМИН: «Да». 
Джейсон-3: «Следовательно, мы все знаем, что хорошего конца здесь нет». 
Джейсон-4: «Вы все могли бы просто покончить с собой и оставить ее мне». 
ДжейсонАДМИН: «Этот чат открыл я, и права администратора у меня. К вашему сведению, здесь сейчас присутствует еще пять Джейсонов». 
Джейсон-3: «Так почему бы нам не объединить силы для завоевания мира? Представляете, что будет, если мы станем работать вместе? (Не совсем шутка.)» 
Джейсон-6: «Могу ли я представить? Вполне. Нас посадят в правительственную лабораторию и будут испытывать до скончания времен». 
Джейсон-4: «Можно сказать, что мы все думаем? Это охренительно чудн о». 
Джейсон-5: «У меня тоже есть оружие. Никому из вас не пришлось так потрудиться, чтобы попасть домой. Никто из вас не видел того, что видел я». 
Джейсон-7: «Ты понятия не имеешь, через что прошли остальные». 
Джейсон-5: «Я видел ад. Буквально. Ад. Где ты сейчас, Джейсон-7? Я уже убил двоих из нас». 

На экране вспыхивает еще одно уведомление.

«Вам приватное сообщение от пользователя Джейсон-7» .

Открываю сообщение. Голова раскалывается.

«Знаю, ситуация совершенно безумная, но не хочешь ли объединиться со мной? Одна голова хорошо, а две лучше. Вдвоем мы можем избавиться от остальных, а когда дым рассеется, что-нибудь придумаем. Все решает время. Что скажешь?» 

Что я скажу?
Грудь перехватило – не продохнуть.
Выхожу из бизнес-центра.
Обливаюсь по́том, но при этом дрожу от холода.
В коридоре первого этажа пусто и тихо.
Быстро иду к лифту и поднимаюсь на четвертый этаж.
Ступаю на бежевый ковер, прохожу по коридору и закрываюсь в комнате.
Как же я не догадался, что происходит?
Теперь-то понятно, что это было неизбежно.
Хотя я и не создавал альтернативных реальностей в коридоре, это определенно случалось во всех мирах, куда я ступал. Значит, другие мои двойники остались в мирах пепла, льда и чумы. В коридоре, по причине его бесконечности, мне встретился только один из них – тот, с рваными ранами на спине.
Несомненно, большинство тех Джейсонов погибли или заблудились в других мирах, но некоторые, как и я, сделали правильный выбор. Или же им повезло.
Возможно, их пути отличались от моих, возможно, они открывали другие двери и попадали в другие миры, но в конце концов они сумели, каждый по-своему, прийти в этот Чикаго.
Мы все хотим одного и того же – вернуть свою жизнь.
Господи… 
Нашу  жизнь.
Нашу  семью.
Что, если большинство этих других Джейсонов точно такие же, как я? Приличные люди, которые хотят получить то, что у них забрали? И если так, то какое преимущественное право я имею перед ними на Дэниелу и Чарли?
Это не просто игра в шахматы. Это игра в шахматы против себя самого.
Я не хочу смотреть на все под таким углом, но приходится – деваться некуда. Другие Джейсоны хотят того же, что для меня дороже всего, – мою семью.
И поэтому они – мои враги. Вопрос: что я готов сделать, чтобы восстановить свою жизнь? Смогу ли убить своего двойника ради того, чтобы провести остаток дней с Дэниелой? Способны ли на это другие?
Я представляю, как они, все эти другие версии меня, сидят в номерах отелей, бродят по заснеженным улицам или наблюдают за особняком.
И задают себе эти же вопросы.
Пытаются предугадать дальнейшие шаги своих доппельгангеров.
Ни о каком разделении не может быть и речи. Это игра с нулевой суммой. И победитель может быть только один.
Если кто-то пренебрежет правилами, если события выйдут из-под контроля и Дэниела с Чарли погибнут или пострадают, то победителя просто не будет. Должно быть, именно поэтому все выглядело нормально, когда я несколько часов назад смотрел в окно моего дома.
Никто не знает, какой сделать шаг, поэтому никто не играет против Джейсона-2.
Классическая ситуация из теории игр.
Жутковатая вариация «дилеммы заключенного»: возможно ли перехитрить себя самого?
Мне угрожает опасность.
Моей семье угрожает опасность.
Но что я могу?
Если каждый мой шаг известен заранее или уже сделан кем-то еще до того, как я получаю свой шанс, что же мне тогда остается?
Я не нахожу себе места.
Даже самые трудные дни в кубе – когда я чуть ли не замерзал до смерти, когда на лицо мне падал вулканический пепел, когда я видел Дэниелу в мире, где она ни разу не произнесла мое имя, – не идут в сравнение с тем ураганом, что бушует во мне в этот миг.
Никогда еще я не чувствовал себя так далеко от дома.
Телефонный звонок пинком возвращает меня в настоящее.
Подхожу к столу и после третьего звонка снимаю трубку.
– Алло?
Ответа нет, только тихое дыхание.
Кладу трубку.
Иду к окну.
Раздвигаю шторы.
Улица по-прежнему пуста, и снег все не кончается.
Снова звонит телефон. Но теперь коротко, один раз.
Странно.
Сажусь на кровать. Телефон продолжает дергать меня за нервы.
А если это один из моих двойников проверяет, в комнате ли я?
Первый же вопрос: как, черт возьми, он нашел бы меня в этом отеле?
Ответ приходит моментально и вместе с ним страх.
Должно быть, в этот самый момент мои многочисленные двойники на Логан-сквер делают то же самое – обзванивают мотели и отели в нашем районе, чтобы отыскать других Джейсонов. И тот факт, что кто-то из них нашел меня, – это не удача, а статистическая вероятность. Даже десяток Джейсонов, сделав по дюжине звонков, могли охватить все отели в радиусе нескольких миль от моего дома.
Но назовет ли портье номер комнаты гостя неизвестному звонящему?
Умышленно, может быть, и не назовет, а вот обмануть фаната «Буллз» и любителя китайской стряпни вряд ли так уж трудно.
Как бы это сделал я?
В случае с кем-то посторонним меня, возможно, защитило бы имя, под которым я записался. Но все мои двойники, разумеется, знают фамилию отца моей матери. Тут я облажался. Если оно, это имя, машинально пришло на ум мне, то точно так же его вспомнили и другие Джейсоны. Итак, зная имя, которым я мог назваться, что бы я сделал дальше?
Просто так портье мой номер не сказал бы. Значит, мне пришлось бы притвориться, будто я знаю, что я остановился здесь. Я бы позвонил в отель и попросил соединить с комнатой Джесса Маккрея.
Услышав на другом конце мой голос, я бы понял, что я здесь, и сразу же повесил бы трубку.
Потом, секунд через тридцать, я опять позвонил бы портье и сказал примерно так: «Извините, что снова вас беспокою, но я только разговаривал с вашим постояльцем и случайно нажал на рычаг. Не могли бы вы еще раз соединить меня с… черт, какой там у него номер?»
Если повезет и если портье – рассеянный тупица, он, скорее всего, машинально пробурчит номер моей комнаты и соединит меня со мной.
Итак, первый звонок – получить подтверждение, что ответил я.
Тогда второй звонок, при котором звонящий сразу же вешает трубку, имеет целью выяснить номер комнаты.
Я встаю с кровати.
Сама по себе мысль абсурдна, но игнорировать ее я не могу.
Не иду ли я сюда, чтобы убить меня?
Торопливо просовываю руки в рукава бушлата и направляюсь к двери.
От страха слегка кружится голова, хотя, по зрелом размышлении, я убеждаю себя, что, скорее всего, тронулся рассудком. Простая случайность – два звонка в номер, – а я уже превращаю ее в загадочное событие и придумываю нелепое объяснение.
Возможно, все и так.
Но после визита в тот чат меня уже ничто не удивило бы.
Что, если я прав и не слушаю, о чем предупреждает инстинкт?
Уходи.
Сейчас же.
Я медленно открываю дверь.
Делаю шаг в коридор.
Никого. Пусто.
В тишине слышно только слабое жужжание флуоресцентных ламп.
Лестница или лифт?
В дальнем конце коридора звонок извещает о прибытии кабины.
Дверные створки расходятся, и из лифта выходит мужчина в мокрой куртке.
На мгновение я цепенею и не могу сдвинуться с места.
Не могу отвести глаза, отвернуться.
Я иду к нему… ко мне.
Мы встречаемся взглядами.
Он не улыбается.
На лице его вообще нет никаких эмоций, кроме пугающей сосредоточенности.
Он поднимает пистолет, и я вдруг срываюсь с места и мчусь в противоположном направлении, к двери в дальнем конце. Только бы не была заперта!
Прошибаю дверь под светящейся табличкой «Выход» и уже с лестничного колодца оглядываюсь через плечо.
Двойник бежит ко мне.
Лечу вниз по ступенькам, скользя ладонью по деревянным перилам, чтобы сохранить равновесие. В голове бьется: «Не упади… не упади…» 
На площадке третьего этажа меня догоняет стук двери вверху. Эхо торопливых шагов заполняет лестничный проем.
Второй этаж…
Первый…
Одна дверь с окошечком в центре ведет в вестибюль, другая, без всякого окошечка, выходит куда-то еще.
Выбираю куда-то еще …
И врезаюсь в мерзлую стену заполненного снегом воздуха.
По инерции делаю несколько шагов через полосу свежей белой пороши и поскальзываюсь на подмерзшем тротуаре.
Выпрямляюсь, и в этот самый момент из тени между двумя мусорными контейнерами выступает человеческая фигура.
Бушлат, как у меня.
Снежок в волосах.
Это я.
Свет уличного фонаря отражается от лезвия у него в руке. Он приближается, и острие ножа – ножа из стандартного набора, которым комплектуются рюкзаки в лаборатории «Скорость», – нацелено мне в живот.
В последний момент отступаю в сторону, хватаю его за руку и, вложив всю силу, бросаю на ведущие к отелю ступеньки.
Он валится на них, и в тот же момент дверь над нами распахивается.
Но я уже мчусь со всех ног прочь, унося в памяти невероятный образ: один мой двойник выходит с пистолетом в руке из лестничной шахты, тогда как другой поднимается со ступенек, отчаянно шаря в снегу, где затерялся выпавший нож.
Работают вдвоем?
Объединились, чтобы убить, по возможности, всех остальных Джейсонов.
Бегу, не разбирая дороги, между зданиями. Хлопья снега липнут к лицу. Легкие горят.
На перекрестке, прежде чем повернуть на следующую улицу, оглядываюсь и вижу две движущиеся в моем направлении тени.
Бегу дальше.
Встречных никого.
Пустые улицы.
Наконец какой-то шум, взрыв хохота. Люди веселятся.
Устремляюсь к ободранной деревянной двери.
За ней – дешевый бар без столиков. Все стоят лицом к бару и к висящим над ним экранам, на которых «Буллз» сошлись в смертельной четвертьфинальной схватке с приезжей командой.
Ввинчиваюсь в толпу, все глубже и глубже.
Сесть негде, места едва хватает, чтобы стоять, но мне наконец удается отыскать квадратный фут свободной площади под доской для дартса.
Все смотрят на экраны, и только я не свожу глаз с двери.
Первому номеру «Буллз» удается трехочковый бросок, и зал взрывается восторженным ревом. Незнакомые люди кричат и обнимаются.
Дверь открывается.
Я вижу на пороге самого себя, запорошенного снегом.
Он входит.
На секунду я теряю его из виду, потом вижу снова.
Что выпало на долю этого Джейсона Дессена? Какие миры он повидал? Через какой ад прошел, чтобы прийти сюда, в этот Чикаго?
Его взгляд скользит по толпе.
Позади него, за открытой дверью, падает снег.
Взгляд у него жесткий и холодный, но, возможно, то же самое он сказал бы и обо мне.
Я приседаю под доской, скрываясь среди леса ног, и выжидаю целую минуту.
Толпа снова вскидывается, и я медленно поднимаюсь.
Дверь уже закрыта.
Мой двойник ушел.

* * *

«Буллз» победили.
Веселые и довольные, люди не спешат расходиться.
Лишь только через час у стойки освобождается место, и я, поскольку идти некуда, забираюсь на табурет и заказываю легкого пива, после чего на балансе у меня остается меньше десяти долларов.
Я проголодался, но еду здесь не подают, так что приходится довольствоваться солеными крекерами «Чекс».
Какой-то подвыпивший парень пытается вовлечь меня в обсуждение дальнейших перспектив «Буллз», но я молчу, уставившись в стакан, и он, обиженный отсутствием внимания с моей стороны, переключается на двух стоящих за нами женщин.
Шумит, задирается.
Заканчивается тем, что появившийся вышибала выводит его за дверь.
Люди расходятся.
Я сижу у стойки, стараюсь не обращать внимания на шум и постепенно прихожу к такому выводу: я должен убрать Дэниелу и Чарли из нашего дома на Элеанор-стрит. Оставаясь в особняке, они будут подвергаться опасности со стороны Джейсонов, часть из которых способна на любое безумие.
Но как это сделать?
Сейчас, посреди ночи, Джейсон-2, скорее всего, с моей женой и сыном.
Приближаться к дому слишком рискованно.
Нужно, чтобы Дэниела сама пришла ко мне.
Но что бы я ни придумал, другой Джейсон придумает – или уже придумал – то же самое.
Победить просто невозможно.
Дверь снова открывается, и я поворачиваюсь.
Еще один мой двойник – в бушлате, ботинках, с рюкзаком – переступает порог бара и, когда наши глаза встречаются, удивленно вскидывает руки.
Хорошо. Может быть, он пришел не за мной.
Если, как я подозреваю, некоторое количество Джейсонов обретается в районе Логан-сквер, то вполне возможно, что он, как и я, забрел сюда погреться и укрыться от опасности.
Мой двойник идет к стойке и забирается на свободный табурет рядом со мной. Перчаток у него нет, и руки дрожат от холода.
Или от страха.
Барменша, подплыв ближе, смотрит на нас с любопытством и как будто хочет что-то спросить, но ограничивается стандартной фразой, которой встречает каждого нового гостя:
– Вам что налить?
– То же, что и ему, – отвечает тот.
Женщина наливает пинту из-под крана и подает ему стакан с растекающейся шапкой пены.
Джейсон принимает его и, повернувшись ко мне, поднимает.
Я поднимаю свой.
Мы смотрим друг на друга.
На правой стороне лица моей копии – затягивающаяся рана, как будто кто-то полоснул его ножом.
Нитка на его безымянном пальце точно такая же, как у меня.
Выпиваем.
– Когда ты попал…
– Когда ты попал…
Мы оба невольно улыбаемся.
– Сегодня после полудня, – говорю я. – А ты?
– Вчера.
– У меня такое чувство, что нам будет трудно…
– …не заканчивать предложения друг за друга?
– Знаешь, о чем я сейчас думаю?
– Я твои мысли читать не умею.
Странно. Я разговариваю с собой, но его голос звучит не так, как, по-моему, звучит мой голос.
– Интересно, в какой момент мы с тобой разветвились. Ты видел мир, где с неба падает пепел?
– Да. А потом замерзший. Едва оттуда выбрался.
– А что Аманда? – спрашиваю я.
– Мы потеряли друг друга в метель.
Новость отдается болью потери – как будто внутри взорвался небольшой заряд.
– В моем мы остались вместе, – говорю я. – Укрылись в каком-то доме.
– Занесенном снегом по слуховое окно?
– Точно.
– Этот дом я тоже нашел. С мертвой семьей.
– Так куда…
– Так куда…
– Давай ты, – говорит мой собеседник, поднимая стакан.
– Куда тебя занесло потом, после замерзшего мира? – спрашиваю я.
– Вышел из куба в подвал этого парня. Он взбесился, связал меня под дулом пистолета и, наверное, убил бы, если б не принял ампулу и не решил сам посмотреть на коридор.
– То есть вошел и уже не вышел.
– Точно.
– А потом?
На секунду-другую взгляд моего двойника уходит вдаль. Он делает долгий глоток.
– А потом я повидал кое-что нехорошее. По-настоящему нехорошее. Темные миры. Недобрые места. А ты как?
Делюсь своей историей – с удовольствием и облегчением, но и с некоторым дискомфортом.
Еще месяц назад мы с ним были одной личностью, одним человеком, и все наши биографические различия составляют не более сотой доли процента.
Мы говорили одно и то же. Принимали одни и те же решения. Переживали одни и те же страхи.
Любили одну и ту же женщину.
Он заказывает еще по стакану. Я смотрю на него и не могу оторвать глаз.
Я сижу рядом со мной.
Есть в нем что-то не совсем настоящее.
Может быть, потому, что я наблюдаю за ним с невероятно выигрышной позиции – смотрю со стороны на самого себя.
Сильный, но также и усталый, битый, напуганный…
Ощущение такое, что разговариваешь с другом, который знает о тебе все, но при этом есть еще дополнительный пласт мучительной близости. За исключением последнего месяца, секретов между нами нет. Он знает все мои грехи, все мои тайные мысли, все мои слабости, все страхи.
– Мы называем его Джейсон-2, – говорю я, – подразумевая, что себя мы воспринимаем как Джейсона-1. Как оригинал. Но быть Джейсоном-1 мы оба не можем. Есть еще и другие, считающие себя оригиналом.
– Таковых среди нас нет.
– Нет. Мы – частицы композита.
– Грани, – говорит моя копия. – Некоторые очень близкие к тому, чтобы быть одним человеком, как, полагаю, ты и я. Другие совершенно разные.
– Начинаешь видеть себя в другом свете, да?
– Мне вот интересно, кто же идеальный Джейсон? И существует ли он вообще?
– Все, что мы можем, – это жить по лучшей версии себя самого, ведь так?
– С языка снял.
Барменша объявляет последний заказ.
– Немногие могут сказать о себе такое, – говорю я.
– Что пили пиво с самим собой?
– Да.
Мой двойник допивает свой стакан.
Я заканчиваю свой.
Соскальзывая с табурета, он говорит:
– Я выйду первым.
– Куда двинешься?
– На север, – отвечает другой Джейсон после паузы.
– Я за тобой следить не стану. Могу ожидать того же от тебя?
– Да.
– На двоих мы их не поделим.
– Кто их больше заслуживает – это вопрос, ответа на который может и не быть. Но если дойдет до нас с тобой, я не позволю тебе встать между мной и Дэниелой и Чарли. Мне это не нравится, но если понадобится, я убью тебя.
– Спасибо за пиво, Джейсон.
Я провожаю его взглядом.
Жду пять минут.
Ухожу последним.
Снег еще идет. Его выпало, наверное, с полфута, и на улицы вышли снегоочистители.
Спускаюсь на тротуар. Останавливаюсь. Оглядываюсь.
Кроме нескольких клиентов бара, поблизости никого нет.
Я не знаю, куда идти.
Идти некуда.
В кармане две ключ-карты, но воспользоваться ими я не решаюсь. Другие Джейсоны вполне могли заполучить копии, войти в комнату и ждать моего возвращения.
И только тут до меня доходит, что во втором отеле осталась моя последняя капсула.
Можно о ней забыть.
Иду по улице.
Два часа ночи, и я держусь из последних сил.
Сколько других Джейсонов бродят сейчас по этим улицам, задавая себе те же вопросы, терзаясь теми же страхами?
Сколько уже убито?
Сколько стали охотниками?
Не могу отделаться от чувства, что на Логан-сквер небезопасно, даже посреди ночи. В каждом переулке, в каждом дворе может скрываться кто-то, и я всматриваюсь в темноту, ловлю малейшее движение.
Через полмили я прихожу к Гумбольдт-парку.
Бреду через снег.
По пустому, беззвучному полю.
Сил уже не осталось.
Болят ноги.
Урчит пустой желудок.
Больше не могу.
Вдалеке виднеется какое-то дерево с согнувшимися под тяжестью снега ветвями.
Нижние в четырех футах от земли, но они все же предлагают какую-то защиту от метели.
Ближе к стволу снега на земле почти нет. Я сажусь с подветренной стороны.
Здесь тихо.
Слышу вдалеке рокот разъезжающих по городу снегоуборочных машин.
Небо кажется неоново-розовым из-за всех огней, отраженных низкими тучами.
Запахиваю поплотнее бушлат, сжимаю в кулаки пальцы, стараясь сохранить тепло.
С того места, где я сижу, мне видно пустое, с редкими деревьями поле.
Вдалеке вдоль пешеходной дорожки горят фонари, и снег, падая через их свет, образует яркие короны из сияющих хлопьев.
Там – никакого движения.
Холодно, но не так, как могло бы быть в ясную, тихую погоду.
Думаю, до смерти не замерзну.
Но и заснуть едва ли удастся.
Закрываю глаза, и тут меня осеняет.
Случайный выбор.
Как победить противника, наделенного способностью предугадывать все, любые твои шаги и действия?
Неожиданностью. Предпринять действие совершенно произвольное.
Незапланированное.
Нечто, о чем раньше почти или совсем не думал.
Может быть, ход будет неудачный и весь твой план рухнет, а игра будет проиграна.
Но может быть, застав врага врасплох, ты получишь непредвиденное стратегическое преимущество.
Если этот посыл верен, то как применить его на практике к нынешней ситуации?
Как сделать что-то из ряда вон выходящее, что невозможно предугадать?

* * *

В какой-то момент я засыпаю.
И просыпаюсь, дрожа от холода, в серо-белом мире.
Ветра нет, снегопад прекратился, и за голыми деревьями видны кое-где кусочки городского профиля и верхушки самых высоких зданий, касающиеся низкого облачного неба.
Белое, нетронутое поле.
Солнце еще только встает.
Мигают и гаснут уличные фонари.
Я сажусь, с трудом разминая затекшее тело.
Одежду слегка припорошило.
Дыхание срывается с губ белыми перышками.
Такого безмятежно-ясного и торжественно-величественного утра над Чикаго я еще не видел.
Утра над городом, где пустые улицы приглушили все звуки.
Где небо бело и земля бела, и на этом фоне четкими силуэтами вырисованы дома и деревья.
Семь миллионов человек…
Я представляю себе их.
Кто-то еще лежит в постели, кто-то стоит у окна и, раздвинув шторы, смотрит на то, что оставила после себя снежная буря.
Какая умиротворяющая картина!
Поднимаюсь на ноги.
Она есть у меня, одна безумная идея.
Толчок ей дало кое-что, случившееся вечером в баре, перед самым появлением Джейсона. Сам бы я никогда ничего такого не придумал, и именно в этом ее ценность.
Я иду через парк, держу курс на север, в сторону Логан-сквер.
В направлении дома.

Захожу в первый же дежурный магазин и покупаю одну-единственную сигару «Свишер свит» и мини-зажигалку BIC.
У меня остается восемь долларов и двадцать один цент.

* * *

Бушлат сырой от снега. Я вешаю его на вешалку у входа и подхожу к стойке.
Чем очаровывает это заведение, так это восхитительной атмосферой аутентичности. Впечатление такое, что оно было здесь всегда. Дух 1950-х идет не от виниловой обивки кабинок и стульев, не от развешанных по стенам фотографий постоянных, приходящих сюда десятилетиями клиентов. Мне кажется, он в запахе, остающемся неизменным из года в год. В запахе жареного бекона и варящегося кофе, а еще в неистребимых остатках того времени, когда на пути к столику приходилось идти через клубы сигаретного дыма.
Не считая нескольких человек у стойки, замечаю двух копов в одной из кабинок, трех только что сменившихся медсестер и старика в черном костюме, скучающе вглядывающегося в чашку с кофе.
Сажусь за стойку, поближе к пышущему жаром открытому грилю.
Ко мне подходит пожилая официантка.
Я знаю, что похож на бездомного бродягу-наркомана, но она и виду не подает, что со мной что-то не так, ничем свое мнение не выражает и просто принимает заказ с поистрепавшейся среднезападной любезностью.
Как же хорошо в тепле, под крышей!
Кости понемногу оттаивают.
Эта ночная столовка находится всего лишь в восьми кварталах от моего дома, но я здесь впервые.
Приносят кофе. Я обхватываю горячую керамическую кружку грязными пальцами и наслаждаюсь ее теплом.
Арифметикой пришлось заняться заранее.
Я могу позволить себе эту вот чашку кофе, яичницу из двух яиц и тост.
Есть стараюсь медленно, растягиваю удовольствие, но унять голод не получается.
Официантка, сжалившись, приносит еще один тост. Бесплатный.
Добрая женщина.
Учитывая, что сейчас случится, я чувствую себя еще паршивее.
Проверяю время по раскладному мобильнику – такими пользуются драг-дилеры в кино, – купленному в другом мире, чтобы позвонить Дэниеле. Здесь по нему звонить нельзя – наверное, оплаченные минуты в мультивселенной не переносятся.
08:15.
Джейсон-2, вероятно, ушел на работу минут двадцать назад, чтобы успеть на поезд и не опоздать на лекцию в половине десятого.
А может, никуда он и не ушел. Может, заболел или остался дома по каким-то причинам, предвидеть которые я не мог. Тогда весь мой план идет под откос, но приближаться к дому, чтобы проверить, свалил он или нет, слишком рискованно.
Выгребаю из кармана восемь долларов и двадцать один цент и кладу их на стойку.
Этого едва хватает на оплату завтрака и постыдно скромные чаевые.
Делаю последний глоток кофе.
Опускаю пальцы в накладной карман клетчатой фланелевой рубашки и достаю сигару и зажигалку.
Оглядываюсь.
Посетителей заметно прибавилось.
Два копа, сидевшие в кабинке, когда я пришел, ушли, но в дальнем уголке появился третий.
Дрожащими пальцами я разрываю упаковку. Как и следует из названия, сигара попахивает сладким.
Высечь огонек получается только с третьей попытки.
Я подношу пламя к кончику сигары, втягиваю полный рот дыма и выпускаю струю в спину повара, ворочающего оладьи на решетке гриля.
Секунд десять никто ничего не замечает. Потом сидящая рядом пожилая женщина в обсыпанном кошачьей шерстью пальто поворачивается и говорит:
– Здесь это делать нельзя.
И я отвечаю ей так, как мне и в голову не пришло бы ответить:
– Но ведь лучше сигары после еды ничего и быть не может!
Старушка смотрит на меня через зеркальные стекла очков. Смотрит как на сумасшедшего.
Официантка, подошедшая с дымящимся кофейником, выглядит огорченной. Качая головой, она произносит укоризненно-материнским тоном:
– Знаете, здесь не курят.
– Но это так приятно! – возражаю я.
– Мне позвать менеджера?
Я затягиваюсь.
Выдыхаю.
Повар – широкий, мускулистый парень с исписанными чернилами руками – оборачивается и устремляет на меня сердитый взгляд.
– Отлично придумано, – говорю я официантке. – Сходите за менеджером, потому что я эту штуку тушить не стану.
Официантка уходит.
– Какой грубиян! – бормочет моя соседка, завтрак которой безнадежно испорчен. Она бросает вилку, слезает со стула и направляется к выходу.
Все больше посетителей поглядывают в мою сторону, но я продолжаю курить, пока из помещения в глубине зала не выходит здоровяк в сопровождении официантки. На нем черные джинсы и белая хлопчатобумажная рубашка с пятнами от пота по бокам. На шее болтается однотонный галстук с ослабленным узлом. Судя по растрепанному виду, парень трудился всю ночь.
– Я – Ник, дежурный менеджер, – говорит он, остановившись у меня за спиной. – Курить в заведении не разрешается. Вы нарушаете права других клиентов.
Я поворачиваюсь и смотрю на него. Парень устал, злится, и я чувствую себя паршиво, потому что забот ему хватает и без меня, но остановиться уже не могу.
Оглядываюсь. Все смотрят только на меня. На гриле подгорают оладьи.
– Кому-нибудь мешает моя сигара? – спрашиваю я громко.
Большинству мешает.
Кто-то обзывает меня придурком.
В дальнем углу намечается какое-то движение.
Наконец-то!
Полицейский выходит из кабинки и идет по проходу через зал. На боку у него потрескивает рация.
Молодой.
Наверное, под тридцать.
Невысокий, плотный.
Взгляд твердый, какой бывает у морпехов, и умный.
Менеджер с облегчением делает шаг в сторону.
Коп останавливается рядом со мной.
– В нашем городе есть определенные правила, касающиеся чистоты воздуха в помещениях. Вы сейчас нарушаете эти правила.
Затягиваюсь еще разок.
– Послушайте, – говорит коп, – я был на дежурстве всю ночь. Большинство этих людей тоже. Вы же не хотите испортить им всем завтрак?
– А вы хотите испортить мне удовольствие от сигары?
Во взгляде полицейского проскальзывает злость.
Зрачки расширяются.
– Потушите сигару. Сейчас же. Это последнее предупреждение.
– Или что?
Коп вздыхает.
– Не тот ответ, на который я надеялся. Встаньте.
– Зачем?
– Пойдете за решетку. Если сигара не будет потушена через пять секунд, я сочту это сопротивлением аресту и буду вынужден действовать не так мягко.
Я бросаю сигару в кофейную чашку и встаю со стула.
Полицейский отработанным движением снимает с ремня наручники и защелкивает браслеты у меня на запястьях.
– У вас есть при себе оружие или иглы? Что-то такое, чем вы можете причинить вред мне или о чем мне следует знать?
– Нет, сэр.
Страж порядка похлопывает меня по карманам, а потом берет за руку и под аплодисменты посетителей ведет к выходу.
Его патрульная машина припаркована у тротуара напротив двери.
Он открывает заднюю дверцу и говорит мне держать голову пониже. Устроиться сзади со скованными за спиной руками – дело отнюдь не легкое. Коп садится за руль, пристегивается, поворачивает ключ зажигания и выезжает на заснеженную улицу.
По ощущениям заднее сиденье как будто специально сконструировано так, чтобы доставлять дискомфорт. Сунуть ноги совершенно некуда, колени упираются в клетку, а сам пластик по жесткости не уступает бетону.
Глядя через зарешеченное окно на пробегающие мимо знакомые здания, я снова спрашиваю себя, сработает мой план или нет, есть ли надежда на удачу.

* * *

Мы въезжаем на автостоянку 14-го полицейского участка.
Блюститель порядка – его фамилия Хэммонд – вытаскивает меня из машины и вводит через стальные двери в регистраторскую.
По одну сторону стоят столы со стульями для задержанных, по другую, за плексигласовой перегородкой, находится рабочее место дежурного полицейского.
Воняет так, словно разлившиеся здесь рвоту и отчаяние кое-как замазали лизолом.
В этот утренний час компанию мне составляет одна-единственная нарушительница – женщина, прикованная к столу в дальнем конце комнаты. Сидеть спокойно она не может – раскачивается взад-вперед, почесывается, щиплет себя.
Хэммонд еще раз обыскивает меня, просит сесть, расстегивает браслет на моей левой руке и пристегивает его к специальному болту в столе.
– Мне надо посмотреть ваши водительские права.
– Я их потерял, – отвечаю я.
Коп делает пометку на листке, обходит стол с другой стороны и включает компьютер.
Впечатывает мою фамилию и имя.
Номер карточки социального страхования.
Адрес.
Место работы.
– В чем меня обвиняют? – спрашиваю я.
– Нарушение общественного порядка.
Хэммонд заполняет протокол ареста. Через пару минут он останавливается и смотрит на меня через поцарапанный плексиглас.
– Вы не производите впечатление сумасшедшего или придурка. Закон не нарушали, на вас ничего нет. Ни в чем не замешаны. Так что там случилось? Мне почему-то кажется, что вы хотели, чтобы вас арестовали. Ничего не желаете сказать?
– Нет. Извините, что помешал позавтракать.
Полицейский пожимает плечами:
– Дело поправимое.
У меня снимают отпечатки пальцев.
Фотографируют.
Забирают ботинки и выдают пару тапочек и одеяло.
Наконец Хэммонд заканчивает с формальностями, и я спрашиваю:
– Когда можно позвонить?
– Можно прямо сейчас. – Коп поднимает трубку проводного телефона. – Кому бы вы хотели позвонить?
– Жене.
Я называю номер. Он набирает и, услышав гудки, передает трубку через плексигласовую перегородку.
Сердце у меня начинает колотиться.
Ну же, милая! Ответь.
Голосовая почта. Но сообщение не мое. Неужели Джейсон-2 перезаписал его, таким образом как бы пометив территорию?
– Не отвечает, – говорю я. – Положите, пожалуйста, трубку.
Хэммонд опускает трубку за секунду до сигнала.
– Возможно, Дэниела не узнала номер. Не попробуете еще разок? – прошу я его.
Он набирает снова.
Гудки.
Если моя жена не ответит, стоит ли рискнуть и оставить сообщение?
Нет.
Что, если его услышит Джейсон-2? Если она не ответит сейчас, придется изобретать какой-то другой способ…
– Алло? – слышу я наконец в трубке.
– Дэниела.
– Джейсон?
Я слышу ее голос, и к глазам у меня подступают слезы.
– Да, это я.
– Откуда ты звонишь? Определитель показывает полицию Чикаго. Я думала, это какая-то благотворительная организация, поэтому не стала…
– Послушай меня минутку.
– Всё в порядке?
– По дороге на работу кое-что случилось. Я все объясню, когда…
– У тебя все нормально?
– Да, но меня задержали.
На другом конце становится так тихо, что я слышу голос ведущего радио «Эн-Пи-Ар».
– Тебя арестовали? – спрашивает Дэниела наконец.
– Да.
– За что?
– Мне нужно, чтобы ты внесла залог.
– Господи! Что ты натворил?
– Послушай, у меня нет сейчас времени на объяснения. Это вроде как мой единственный звонок.
– Мне позвонить адвокату?
– Нет. Просто приезжай поскорее сюда. Я в четырнадцатом полицейском участке. Это на… – Смотрю вопросительно на Хэммонда.
– Норт-Калифорния-авеню, – подсказывает тот.
– Слышишь? Норт-Калифорния-авеню. И захвати чековую книжку. Чарли уже пошел в школу?
– Да.
– Я хочу, чтобы ты забрала его и приехала за мной вместе с ним. Это очень…
– Нет и нет.
– Дэниела…
– Я не стану брать сына, чтобы ехать с ним вытаскивать из тюрьмы его отца. Что, черт возьми, случилось?
Хэммонд стучит по плексигласовой перегородке и проводит пальцем по горлу.
– Мое время вышло, – говорю я. – Пожалуйста, приезжай поскорее.
– Хорошо.
– Милая.
– Что?
– Я тебя люблю.
Дэниела кладет трубку.

* * *

В камере предварительного заключения только тонкий матрас на бетонном основании.
Туалет.
Раковина.
Над дверью камера наблюдения.
Лежу, укрывшись тюремным одеялом, и смотрю в потолок, как это делали до меня другие отчаявшиеся, потерявшие надежду бедолаги.
Лежу и думаю, что могло случиться, что могло пойти не так и помешало Дэниеле приехать за мной.
Вариантов много.
Она могла позвонить Джейсону-2 по сотовому.
Он мог позвонить ей в перерыве между занятиями.
В ситуацию мог вмешаться кто-то из других Джейсонов.
Если так, то весь мой план летит к чертям.
Желудок скручивается в жгут.
Сердце набирает ход.
Стараюсь успокоиться, но страх не остановить.
Интересно, предугадал ли кто-то из двойников этот мой шаг? Успокаиваю себя, говорю, что нет, они не могли этого сделать. Попасть в участок, чтобы вытянуть Дэниелу и Чарли в безопасное место, – мне самому эта идея пришла в голову лишь после эпизода в баре, когда набросившегося на женщин воинственного пьянчугу выставил из зала вышибала.
Так что решение это стало плодом исключительно моего уникального жизненного опыта.
Встаю и начинаю расхаживать между туалетом и кроватью, но места в камере размерами шесть на восемь футов определенно не хватает, и чем больше я меряю ее шагами, тем ближе сдвигаются стены и тем сильнее сжимает грудь клаустрофобия.
Дышать все тяжелее.
Я подхожу к крохотному окошку в двери.
Смотрю в стерильно-белый коридор.
Крики женщины в соседней камере эхом отскакивают от шлакобетонных стен.
И в этих криках звучит безнадежное отчаяние.
Та ли это женщина, которую я видел в регистраторской?
Мимо, держа за руку еще одного заключенного, проходит полицейский.
Возвращаюсь к спальному месту, ложусь, укрываюсь одеялом и, уткнувшись лицом в стену, стараюсь ни о чем не думать. Но это невозможно.
Кажется, прошли многие часы.
Ну почему так долго?
Объяснение может быть только одно.
Что-то случилось.
Она не придет.

* * *

Дверь в камеру открывается с характерным механизированным толчком, и мой пульс подскакивает до потолка.
Я сажусь.
– Собирайтесь домой, мистер Дессен, – говорит стоящий у порога дежурный со свежим, детским лицом. – Ваша жена внесла залог.
Он сопровождает меня в регистраторскую, где я, не потрудившись даже прочитать, подписываю какие-то бумаги.
Мне возвращают ботинки, и мы снова идем по коридорам.
Я толкаю дверь в конце последнего, и дыхание застревает в горле, а глаза заволакивают слезы.
Представляя место нашего воссоединения, я и подумать не мог, что оно состоится в вестибюле 14-го полицейского участка.
Дэниела поднимается со стула.
Не какая-то Дэниела, которая не знает меня, которая замужем за другим мужчиной или моим двойником.
Моя Дэниела.
Единственная.
На ней рубашка, в которой она иногда работает, – бледно-голубая, заляпанная акриловой и масляной краской. Дэниела видит меня, и на ее лице проступает выражение растерянности и сомнения.
Я спешу к ней через вестибюль, обнимаю, и она называет меня по имени, говорит, что здесь что-то не так, но я не отпускаю ее, потому что не могу. Столько миров пройдено, столько пришлось выстрадать, испытать, совершить, чтобы вернуться в объятия этой женщины!
Какое же это счастье – касаться ее!
Дышать одним с ней воздухом.
Дышать ею.
Ощущать напряжение между ее и моей кожей.
Я беру ее лицо в ладони.
Целую ее в губы.
Такие мягкие, что я схожу с ума.
Но она отстраняется.
Отталкивает меня. Хмурится.
– Мне сказали, тебя арестовали за то, что ты курил сигару в ресторане… что ты не… – Дэниела не договаривает. Она рассматривает меня внимательно, как будто что-то не так, проводит ладонью по едва ли не двухнедельной щетине. Разумеется, тут многое не так… – У тебя не было этого утром. – Она оглядывает меня с головы до ног. – Ты такой худой… – Трогает мою рваную, грязную рубашку. – Ты не в этой одежде вышел из дома.
Я вижу, что она ищет ответы на свои вопросы и не находит их.
– Ты привезла Чарли?
– Нет. И я сказала, что не привезу. Я же еще не рехнулась…
– Нет, не рехнулась.
Я осторожно беру жену за руку и увлекаю ее в уголок с парой стульев, служащий зоной ожидания.
– Давай сядем на минутку.
– Я не хочу садиться. Я хочу, чтобы ты…
– Пожалуйста, Дэниела.
Мы садимся.
– Ты мне доверяешь? – спрашиваю я.
– Не знаю. Мне… не по себе от всего этого.
– Я все объясню, но прежде мне нужно, чтобы ты вызвала такси.
– Моя машина в двух кварталах отсюда.
– Мы не пойдем к твоей машине.
– Почему?
– Это небезопасно.
– О чем ты говоришь?
– Пожалуйста, поверь мне хотя бы в этом.
Вопреки моим ожиданиям супруга не спорит, а достает телефон и заказывает такси.
Потом она поднимает голову и смотрит на меня.
– Готово. Будет через три минуты.
Я оглядываюсь.
Полицейский, который привел меня сюда, ушел, и мы на какое-то время остались одни, если не считать женщины у окошечка. Но она сидит за такой толстой стеклянной стеной, что я нисколько не сомневаюсь – нас ей не слышно.
Я смотрю на Дэниелу.
– То, что я расскажу, может показаться невероятным. Ты подумаешь, что я спятил, но это не так. Помнишь тот вечер, когда Райан устроил вечеринку в «Виллидж тэп»? По случаю присуждения ему той награды?
– Да, помню. Но это было месяц назад.
– В тот вечер, перед тем как выйти из дому, я видел тебя в последний раз – и снова увидел только пять минут назад, когда ты вошла в эти двери.
– Джейсон, после того вечера я вижу тебя каждый день.
– Тот, кого ты видишь, – не я.
На лицо Дэниелы словно находит тень.
– Что ты имеешь в виду?
– Он – моя версия.
Жена пристально смотрит мне в глаза. Моргает.
– Это какая-то шутка? Ты играешь со мной? Потому что если…
– Не шутка и не игра.
Я беру у Дэниелы телефон.
– Сейчас двенадцать восемнадцать. Я должен быть на работе.
Набираю свой номер в кампусе и возвращаю телефон любимой.
После двух звонков из трубки доносится мой голос:
– Привет, радость моя! Только что думал о тебе.
Рот у Дэниелы медленно открывается.
Выражение лица у нее такое, словно ей внезапно стало плохо.
– Скажи что-нибудь, – одними губами шепчу я.
– Привет, – говорит моя жена. – Как дела?
– Отлично. Закончил утреннюю лекцию, на перерыв запланировал несколько встреч со студентами. У тебя всё в порядке?
– Э… да. Просто… хотела тебя услышать.
Я снова забираю у нее телефон и выключаю микрофон.
– Постоянно о тебе думаю, – говорит Джейсон.
Я смотрю на Дэниелу.
– Скажи ему, что ты тоже о нем думаешь и хотела бы еще раз съездить на Киз, где мы так чудно провели прошлое Рождество.
– Но мы не ездили на Киз в прошлое Рождество.
– Знаю, но он не знает. Я хочу доказать тебе, что он – не тот, за кого ты его принимаешь.
– Дэниела? – подает голос мой двойник. – Ты куда-то пропала!
Любимая включает микрофон.
– Нет, я здесь. Вообще-то я позвонила, потому что…
– То есть не только послушать мой милый голосок?
– Вспомнила, как мы ездили на Киз в прошлое Рождество и как здорово там было. Знаю, с деньгами сейчас не густо, но что, если попробовать повторить?
– Конечно, милая. – Джейсон заглатывает крючок, не почувствовав подвоха. – Все как пожелаешь.
– Может, и тот же домик получилось бы снять? – говорит Дэниела, глядя мне в глаза. – Розовый с белым, прямо на пляже, помнишь? Лучше не бывает.
Голос ее ломается на последнем слове, и я думаю, что вот сейчас она не выдержит, сорвется, но ей удается усилием воли сохранить самообладание.
– Сделаем, – говорит моя копия.
Рука Дэниелы дрожит, и я думаю, что мог бы разорвать его на кусочки.
– Милая, меня тут ждут в коридоре, так что будем заканчивать, – добавляет Джейсон.
– Да, хорошо.
– Пока. До вечера.
Вот уж черта с два!
– До вечера, Джейсон.
Дэниела дает отбой.
Я беру ее руку и сжимаю.
– Посмотри на меня.
Вид у нее растерянный.
– Знаю, у тебя голова идет кругом, – вздыхаю я.
– Как такое может быть, что ты там, в Лейкмонте, и одновременно здесь, передо мной?
Ее телефон коротко пищит. На экране сообщение – заказанное такси уже прибыло и ждет.
– Я все объясню, но сейчас нам надо сесть в машину и забрать из школы нашего сына, – говорю я.
– Чарли в опасности?
– Мы все в опасности.
Похоже, мне удается встряхнуть Дэниелу.
Я встаю и протягиваю ей руку. Мы проходим через вестибюль к выходу из полицейского участка.
У тротуара, шагах в двадцати, стоит черный «Эскалейд».
Я тяну супругу за собой – к пыхтящему неподалеку внедорожнику.
Следов ночного бурана не осталось. По крайней мере, в небе. Суровый северный ветер разогнал тучи и умчался, оставив нам ясный, сияющий зимний денек.
Я открываю заднюю дверцу и залезаю следом за Дэниелой, которая уже называет облаченному в черную форму таксисту адрес школы, где учится Чарли.
– И, пожалуйста, побыстрее, – добавляет она.
Окна сильно затонированы, и я, как только мы отъезжаем от участка, поворачиваюсь к Дэниеле:
– Пошли Чарли эсэмэску. Предупреди, что мы едем за ним. Пусть будет готов.
Жена протягивает телефон мне. Руки у нее дрожат так сильно, что даже набрать текст она не в состоянии.
– Вот, держи.
Беру телефон, открываю приложение «сообщения», нахожу последнее, отправленное Дэниелой сыну, и пишу:

Мы с папой едем за тобой в школу. Времени идти за разрешением нет, так что попросись в туалет и выходи на улицу. Мы будем в черном «Эскалейде». Увидимся через 10. 

Мы выезжаем с парковочной стоянки на уже расчищенную от снега улицу. Тротуар высыхает под ярким зимним солнцем.
Через пару кварталов проезжаем темно-синюю «Хонду» Дэниелы. И тут же, за рулем белого фургона, замечаю похожего на меня мужчину.
Поворачиваюсь, смотрю в заднее окно.
Автомобиль идет за нами, но рассмотреть водителя не получается.
– Что такое? – спрашивает Дэниела.
– Хочу убедиться, что за нами не следят.
– Кто за нами может следить?
Ее телефон вибрирует – пришла еще одна эсэмэска – что спасает меня от необходимости отвечать.

Все хорошо? 

Пишу ответ:

Все хорошо. Объясню, когда увидимся .

Обнимаю Дэниелу за плечи. Привлекаю ее к себе.
– Я как будто попала в какой-то кошмар и не могу очнуться, – говорит она. – Что происходит?
– Нам нужно найти какое-то безопасное место, – шепчу я. – Такое, где можно поговорить приватно. Вот тогда я все вам и объясню.

* * *

Школа Чарли – широко раскинувшийся кирпичный комплекс, напоминающий одновременно учреждение для психически больных и стимпанковский замок.
Сам Чарли сидит на ступеньках и смотрит на экран телефона.
Увидев такси, он поднимается и растерянно смотрит на меня.
Сбит с толку моей внешностью.
Я обнимаю его крепко-крепко.
– Господи, как же я по тебе соскучился!
– Что ты здесь делаешь? – удивленно спрашивает мой сын. – И что с машиной?
– Идем, нам надо ехать.
– Куда?
Вместо ответа я хватаю Чарли за руку и тащу к открытой задней дверце «Эскалейда». Он залезает первым, я за ним. Захлопываю дверцу.
Таксист оглядывается и с сильным русским акцентом спрашивает:
– Куда теперь?
Я думал об этом на всем пути от полицейского участка. Место должно быть большое и людное, чтобы в случае появления там одного из Джейсонов можно было легко раствориться в толпе. Но сейчас этот вариант уже не кажется оптимальным. Я рассматриваю три альтернативы: оранжерея в Линкольн-парке, смотровая площадка Уиллис-тауэр и кладбище Роузхилл. Последнее представляется самым неожиданным, а следовательно, самым безопасным вариантом. Равным образом меня привлекают и Уиллис-тауэр, и Линкольн-парк. Поэтому, вопреки всем инстинктам, я возвращаюсь к первоначальному выбору.
– Уотер-тауэр-плейс, – говорю я водителю.
Дальше мы едем молча.
Впереди уже виднеются здания даунтауна, когда сотовый Дэниелы начинает вибрировать.
Она бросает взгляд на экран и поворачивает телефон так, чтобы я прочел полученное только что сообщение. Номер незнакомый – начинается на 773.

Дэниела, это Джейсон. Номер может показаться тебе странным, но я все объясню при встрече. Ты в опасности. Ты и Чарли, вы оба. Пожалуйста, перезвони мне как можно скорее. Я так тебя люблю. 

В глазах у Дэниелы страх.
Атмосфера в салоне электризуется.
Наш водитель сворачивает на Мичиган-авеню, забитую до отказа в час ланча.
Вдалеке уже вырастает сложенный из желтоватого известняка Уотер-тауэр, кажущийся, впрочем, карликом в окружении небоскребов, которые вытянулись вдоль дорогущей Великолепной мили.
«Эскалейд» останавливается у главного входа, но я прошу водителя высадить нас где-нибудь под землей.
С Честнат-стрит мы спускаемся в темноту многоуровневой парковки.
На четвертом уровне сверху я прошу остановиться.
Пока что признаков слежки заметно не было.
Хлопают дверцы. Эхо отскакивает от бетонных стен и колонн, и «Кадиллак» уезжает.
Уотер-тауэр-плейс – это вертикальный молл с восемью этажами бутиков и дорогих магазинов вокруг атриума из хрома и стекла.
Мы поднимаемся на уровень мезонина, где расположены все рестораны, и выходим из стеклянного лифта.
Из-за снежной погоды людей внутри больше обычного.
Первые секунды я чувствую себя каплей в море.
Находим скамеечку в тихом уголке, в стороне от основного пешеходного трафика.
Сидя между Дэниелой и Чарли, я думаю обо всех остальных Джейсонах в Чикаго, готовых на все, готовых даже убить, чтобы только оказаться на моем месте.
Перевожу дух.
С чего же начать?
Смотрю в глаза Дэниеле. Убираю за ухо выбившуюся прядку.
Смотрю в глаза Чарли.
Говорю, как сильно я их люблю.
Говорю, что прошел через ад, чтобы сидеть сейчас здесь, с ними.
Начинаю с похищения, случившегося погожим октябрьским вечером, когда меня под дулом револьвера заставили ехать на заброшенную электростанцию в Южном Чикаго.
Рассказываю, как испугался, как думал, что меня убьют, и как пришел в себя в ангаре какой-то загадочной научной лаборатории, где люди, которых я никогда не видел, не только знали меня, но и ждали моего возвращения.
Жена и сын внимательно слушают подробности моего первого побега из лаборатории «Скорость» и возвращения домой на Элеанор-стрит, туда, где я жил один, потому что когда-то решил посвятить себя научному поиску.
Я говорю о мире, в котором мы с Дэниелой так и не поженились, а Чарли так и не родился.
Рассказываю Дэниеле о встрече с ее двойником на открытии выставки в Бактауне.
О том, как меня схватили и посадили под замок в лаборатории.
О побеге с Амандой.
Потом описываю мультивселенную.
Каждую открытую нами дверь.
Каждый разрушенный мир.
Каждый Чикаго, бывший не совсем тем, не совсем моим, но на шажок приближавший меня к дому.
Кое-какие детали я упускаю.
Это то, о чем я не могу рассказать.
О двух ночах, проведенных с Дэниелой после открытия инсталляции.
О том, что дважды видел ее смерть.
Когда-нибудь, в более подходящее время, я расскажу ей и об этом.
А пока, рассказывая, я пробую поставить себя на место жены и сына.

* * *

По лицу Дэниелы текут слезы.
– Ты мне веришь? – спрашиваю я.
– Конечно, верю.
– А ты, Чарли?
Сын кивает, но думает о чем-то своем. Взгляд его скользит по проходящим мимо покупателям, и я спрашиваю себя, в какой мере до него дошло все, что я сказал.
Как поверить в такое? Как такое принять?
Дэниела вытирает глаза.
– Хочу уточнить, правильно ли я тебя поняла. Итак, тем вечером, когда ты отправился на вечеринку Райана Холдера, этот другой Джейсон украл твою жизнь? Затолкал тебя в железный ящик и отправил в свой мир, чтобы преспокойно жить в этом? Со мной?
– Именно это я тебе и говорю.
– Другими словами, все это время я живу с посторонним человеком.
– Не совсем посторонним. Еще лет пятнадцать назад мы были одной личностью.
– И что же случилось пятнадцать лет назад?
– Ты сказала мне, что беременна. Мультивселенная существует потому, что каждый наш выбор создает на дороге развилку, которая ведет в параллельный мир. В тот вечер, когда ты сказала мне, что беременна, все произошло не совсем так, как помним мы с тобой. Та ситуация развернулась множеством вариантов. В одном мире, в том, где мы сейчас, ты и я решили строить жизнь вместе. Мы поженились. У нас родился Чарли. В другом мире я решил, что становиться отцом, когда мне нет еще тридцати, – не мой путь. Я опасался, что не смогу довести до конца работу, что мои амбиции не увенчаются успехом. Так появилась версия нашей жизни, где мы не сохранили ребенка. Чарли в ней нет. Ты занялась искусством. Я целиком посвятил себя науке. В конце концов мы разошлись. Этот человек, мой двойник, с которым ты живешь последний месяц, – он-то и построил куб.
– То есть увеличенную копию той штуки, над которой ты работал, когда мы познакомились?
– Да. И в какой-то момент он осознал, от чего отказался, поставив на первое место работу, позволив ей сформировать его. Оглянулся, оценил сделанный пятнадцать лет назад выбор – и понял, что ошибся. Но куб не дает возможности перемещаться вперед-назад во времени и соединяет все возможные миры лишь в настоящем, в данный момент. Этот второй Джейсон стал искать – и нашел мой мир. А когда нашел, обменял свою жизнь на мою.
На лице Дэниелы шок и отвращение. Она вскакивает со скамейки и убегает в дамскую комнату.
Чарли порывается встать, но я кладу руку ему на плечо.
– Не надо, дай ей минутку.
– Я знал, что что-то не так.
– В каком смысле?
– Ты… то есть не ты, а он… В общем, с ним все по-другому… В нем другая энергия. Мы больше разговаривали, особенно за обедом. Он был… не знаю…
– Какой?
– Другой.
Я о многом хотел бы расспросить сына, и вопросы вспыхивают у меня в голове.
Было ли с моим двойником интереснее?
Был ли он лучшим отцом?
Лучшим мужем?
Лучше ли было с самозванцем?
Но я ни о чем не спрашиваю. Боюсь услышать ответы, которые потрясут меня до основания.
Возвращается Дэниела.
Бледная.
– Ты как? – спрашиваю я, когда она садится.
– У меня к тебе вопрос.
– Спрашивай.
– Сегодня утром ты подстроил этот арест, чтобы заставить меня приехать к тебе?
– Да.
– Зачем? Почему ты просто не пришел домой после того… Господи, я даже не знаю, как его называть!
– Джейсон-2.
– Хорошо. Так почему ты просто не пришел домой после того, как Джейсон-2 уехал на работу?
– Вот тут путаница и начинается, – говорю я.
– То есть раньше никакой путаницы не было? – удивляется Чарли.
– Я – не единственный…
Даже просто говорить об этом – уже безумие.
Но ничего другого не остается.
– Что? – подталкивает меня Дэниела.
– Я не единственный, кто вернулся в этот мир.
– Что это значит?
– Сюда добрались другие Джейсоны.
– Какие другие Джейсоны?
– Те мои двойники, которые сбежали из лаборатории, но выбрали в мультивселенной другие пути.
– И сколько их? – спрашивает Чарли.
– Не знаю. Может быть, много.
Я объясняю, что случилось в оружейном магазине и в чате. Рассказываю о Джейсоне, который выследил меня в отеле, и о еще одном Джейсоне, который напал на меня с ножом.
Растерянность и смятение на лицах моих близких сменяется страхом.
– Поэтому мне и пришлось устроить собственный арест. Насколько я знаю, многие Джейсоны наблюдали за тобой и следили за каждым движением, решая, что делать дальше. Нужно было, чтобы ты приехала в безопасное место. Поэтому я и попросил тебя вызвать такси. Минимум один Джейсон выследил тебя до полицейского участка. Я видел его, когда мы проезжали мимо твоей «Хонды». Поэтому я и хотел, чтобы ты привезла с собой Чарли. Но это не важно. Главное, что мы вместе, мы в безопасности, и вы оба теперь знаете правду.
Ошеломленная, Дэниела некоторое время молчит, а потом негромко спрашивает:
– Эти другие Джейсоны… какие они?
– О чем ты говоришь?
– Они все прожили твою жизнь? Они все, по сути, – ты?
– Да. Вплоть до того момента, когда я вошел в мультивселенную. Потом каждый пошел своим путем, обретая свой собственный жизненный опыт.
– Но ведь есть и такие, как ты? Копии моего мужа, сражавшегося изо всех сил, чтобы вернуться в этот мир. Которому нужно только одно: снова быть со мной. С Чарли.
– Да, есть.
Моя жена щурится.
Каково ей слышать все это?
Я вижу, как она старается осмыслить новую ситуацию, и прошу:
– Дэни, посмотри на меня.
Я смотрю в ее сияющие глаза.
– Я люблю тебя.
– Я тоже тебя люблю. Но ведь и другие тоже, так? И они любят меня так же сильно, как ты.
Ее слова рвут мне сердце.
Но ответить нечем.
Я оглядываюсь, всматриваюсь в лица стоящих рядом. Наблюдают ли за нами сейчас?
За то время, что мы сидим здесь, народу заметно прибавилось.
Вот какая-то женщина с детской коляской.
Влюбленная парочка, бредущая через молл с мороженым в руках, не замечающая ничего и никого вокруг.
Старик, едва поспевающий за женой. Взгляд его говорит одно: «Пожалуйста, отведите меня домой ».
Нет, в этом городе мы не в безопасности.
– Ты со мной? – спрашиваю я.
Дэниела колеблется. Смотрит на Чарли. Потом снова на меня.
– Да, я с тобой.
– Хорошо.
– Так что будем делать теперь?

Глава 14

Уезжаем мы налегке – без чемоданов с одеждой, с банковским конвертом, набитым деньгами, снятыми со всех наших чековых и сберегательных счетов. За арендованный автомобиль Дэниела рассчиталась кредиткой, но все дальнейшие платежи пойдут только наличными – их труднее отследить.
Во второй половине дня мы уже в Висконсине.
Луга.
Невысокие холмы.
Красные амбары.
В профиле горизонта преобладают силосные башни.
Из труб фермерских домов струится дымок.
Все укрыто сверкающим белым одеялом, и небо сияет чистой зимней голубизной.
Я проигрываю в скорости, но продолжаю держаться подальше от автострад.
Выбираю местные, проселочные.
Еду наугад, не придерживаясь никакого плана, не думая о месте назначения.
Останавливаемся на заправке. Дэниела показывает мне свой телефон. Там длиннющая очередь пропущенных звонков и эсэмэсок с номеров, начинающихся с 773, 847 и 312 – это все региональные коды региона Чикаго.
Открываю приложение «Сообщения».

«Дэни – это Джейсон, пжлст немедленно перезвони на этот номер». 
«Дэниела, это Джейсон. Прежде всего я люблю тебя. Мне нужно многое тебе сказать. Пжлст позвони как можно скорее». 
«Дэниела, с тобой свяжутся, если уже не связались, другие Джейсоны. Ты, должно быть, запуталась. Я – твой. Ты – моя. Люблю тебя вечно. Позвони, как только получишь это». 
«Дэниела, тот Джейсон, с которым ты сейчас, – самозванец. Позвони». 
«Дэниела, вам с Чарли угрожает опасность. Джейсон, с которым вы сейчас, – не тот, за кого ты его принимаешь. Позвони немедленно». 
«Никто из них не любит тебя так, как я. Позвони мне. Пжлст. Умоляю. Люблю». 
«Ради тебя я убью их всех. Только скажи. Я сделаю ради тебя все». 

Дальше я не читаю. Блокирую каждый номер и удаляю все сообщения.
Кроме одного.
Это сообщение не с незнакомого номера.
Оно от Джейсона-2 .
С моего сотового. Все это время у него был мой телефон. С того вечера, когда он захватил меня на улице.

«Тебя нет дома, ты не отвечаешь на звонки. Должно быть, ты знаешь. Могу сказать только одно – я люблю тебя. Вот почему время с тобой было лучшим в моей жизни. Пжлст позвони мне. Выслушай меня». 

Я выключаю телефон жены и говорю Чарли, чтобы он выключил свой.
– Придется обойтись без трубок. Иначе любой из них может легко нас обнаружить.
День клонится к вечеру, и солнце сползает к горизонту, когда мы въезжаем в Нортвудс.
Дорога пустынная.
Никого, кроме нас.
Мы не раз отдыхали летом в Висконсине, но никогда не забирались так далеко на север. И никогда не ездили туда зимой. Несколько миль мы проезжаем, не встретив вообще никаких признаков цивилизации. Каждый следующий городок меньше предыдущего – просто разъезды посреди пустоты.
В нашем джипе «Чероки» царит гнетущее молчание, и как его нарушить, я не знаю.
Может быть, мне просто недостает смелости.
Всю жизнь тебе говорят, что ты уникален. Индивидуален. Ты – личность. Другого такого же на планете нет.
Это гимн человечеству.
Но в отношении меня это больше не так.
Как может Дэниела любить меня больше, чем других Джейсонов?
Я смотрю на нее – она сидит на переднем сиденье. Что она думает обо мне? Что чувствует?
Что я думаю о себе – это тоже вопрос спорный.
Дэниела молчит. Смотрит в окно на тянущийся вдоль дороги лес.
Я протягиваю руку, касаюсь ее пальцев.
Она смотрит на меня и снова поворачивается к окну.

* * *

Уже в сумерках мы въезжаем в городок Айс-Ривер. По первому впечатлению это то, что надо, – вдалеке от больших дорог.
Перекусываем фастфудом, а потом заезжаем в бакалейный – запастись продуктами и предметами первой необходимости.
Чикаго бесконечен.
Даже пригороды не дают передышки.
Но Айс-Ривер просто обрывается.
Вот ты в городе, катишь мимо стрип-молла с заколоченными витринами – а вот здания и фонари убегают назад в боковом зеркале, и ты уже въезжаешь в лес и во тьму, и слепящий свет фар бьется в узком коридоре между высоченными соснами, обступающими дорогу с обеих сторон.
Автомобилей не видно.
В миле с небольшим к северу от города я сворачиваю на заснеженный проселок, вьющийся между елями и березами до самого конца небольшого полуострова.
Через семьсот ярдов лучи фар упираются в фасад бревенчатого дома. На первый взгляд это именно то, что мне и надо.
Как и большинство летних домов в этой части штата, он погружен в темноту и выглядит нежилым.
Заперт на зиму.
Я останавливаю джип на круговой дорожке и выключаю двигатель.
Темно и тихо.
Я смотрю на Дэниелу.
– Знаю, тебе это не понравится, но лучше забраться в чужой дом, чем снять жилье официально и оставить бумажный след.
За всю дорогу от Чикаго – шесть с лишним часов – моя жена произнесла едва ли десяток фраз. Как будто пребывала в шоке.
– Понимаю, – говорит Дэниела. – В данный момент незаконное вторжение для нас сущий пустяк, так?
Открываю дверцу. Снега выпало на добрый фут глубиной.
Мороз щиплет щеки.
Воздух неподвижен.
Одно из окон в спальне не закрыто на задвижку, так что мне даже не приходится разбивать стекло.

* * *

Мы заносим пластиковые пакеты из магазина на веранду.
В доме холодно.
Я включаю свет.
Напротив входа – лестница, уходящая в темноту второго этажа.
– Здесь грязно, – говорит Чарли.
Не так уж и грязно, но запах плесени и запущенности определенно присутствует.
Летний домик во внесезонье.
Переносим пакеты в кухню, ставим на стол и идем знакомиться с домом.
В оформлении интерьера уют сопутствует обветшалости.
Выключатели и розетки старые, белые.
Линолеум на полу в кухне потрескался, деревянные полы в комнатах потертые и скрипучие.
В гостиной, над сложенным из кирпича камином, красуется большеротый окунь, а стены покрыты рамочками с рыболовными приманками – их здесь никак не меньше сотни.
Хозяйская спальня расположена внизу, еще две – на втором этаже, причем в одну из них всунута трехъярусная кровать.
Мы едим из засаленных бумажных пакетов «Дейри куин». Резкого света голой лампочки хватает только на кухонный стол, остальная часть дома покоится во мраке.
Кондиционер изо всех сил старается согреть внутреннее пространство до приемлемой температуры.
Чарли, похоже, мерзнет.
Дэниела держится отстраненно и по большей части отмалчивается. Впечатление такое, что она медленно, но верно падает в какую-то темную пропасть.
И при этом почти не ест.
После обеда мы с Чарли приносим с веранды по охапке дров, и я, воспользовавшись для растопки пакетами из-под фастфуда и старой газетой, развожу огонь в камине.
Сухие, пролежавшие в поленнице несколько лет дрова схватываются моментально, и вскоре на стенах гостиной уже танцуют отсветы пламени, а по потолку скачут тени.
Мы раскладываем для Чарли диван-кровать и придвигаем его поближе к камину.
Дэниела уходит приготовить нашу комнату.

* * *

Я сижу рядом с Чарли на краешке матраса, упиваясь наплывающими волнами жара.
– Проснешься ночью, подбрось дровишек. Если удержим огонь до утра, то, может, согреем весь дом, – говорю я сыну.
Он сбрасывает кеды «Чак Тейлорс», стаскивает толстовку и забирается под одеяло, а меня вдруг осеняет, что ему уже пятнадцать лет. Его день рождения – 21 октября.
– Эй! – зову я его, и он поворачивается. – С днем рождения.
– Ты о чем?
– Я его пропустил.
– А… Ну да.
– Как прошло?
– Нормально.
– Сам как отметил?
– Ходили в кино и в ресторан. Потом погулял с Джоэлом и Анджелой.
– Кто такая Анджела?
– Знакомая.
– Подружка?
Я вижу, что парень краснеет.
– И вот что еще… Ты на права сдал? – меняю я тему.
Сын чуть заметно улыбается.
– Да, я теперь счастливый обладатель ученических водительских прав.
– Отлично. Так он тебе помог?
Чарли кивает.
Вот же черт! Неприятно. Зацепило за живое.
Подтягиваю простыню и одеяло на плечи Чарли и целую его в лоб. Столько лет я этого не делал и теперь растягиваю удовольствие. Но, как все хорошее, оно улетает мгновенно.
Сын пристально смотрит на меня.
– Ты в порядке, пап?
– Нет. Не совсем. Но теперь я с вами, и это самое главное. Тот… другой… он тебе нравился?
– Он мне не отец.
– Знаю, но…
– Он мне не отец.
Я встаю с дивана, бросаю в огонь еще одно полено и устало тащусь через кухню в другой конец дома. Деревянные половицы постанывают под моим весом.
В хозяйской спальне холодно, и спать почти невозможно, но Дэниела принесла одеяла из комнат наверху, да еще притащила все, что нашла в шкафах.
Стены обиты деревянными панелями.
В углу, наполняя воздух обгорающей пылью, светится электрический обогреватель.
Из ванной доносится какой-то звук.
Плач.
Я стучу в пустотелую дверь.
Слышу, как моя жена затаила дыхание.
– Дэниела?
– Что?
– Можно войти?
Плач на секунду затихает.
Потом щелкает замок.
Захожу. Дэниела сидит, подтянув к груди колени и обхватив себя руками, в углу, около старой, на ножках-лапах, ванны. Глаза у нее покрасневшие и опухшие. Такой – физически сломленной, дрожащей – я никогда ее не видел.
– Не могу, – бормочет она. – Я просто… не могу.
– Не можешь что?
– Вот ты здесь, со мной, и я так сильно тебя люблю, но потом думаю о тех, других, всех твоих двойниках и…
– Их нет здесь.
– Они хотят здесь быть.
– Но не будут.
– Я не знаю, что об этом думать, как к этому относиться. И потом, я постоянно спрашиваю себя…
Она не может договорить и срывается, теряет остатки самообладания. Так раскалывается и разваливается на части глыба льда.
– О чем ты себя спрашиваешь?
– Я даже не знаю, точно ли ты – это ты.
– В каком смысле?
– Откуда мне знать, что ты – мой Джейсон? Ты говоришь, что ушел из дома вечером в начале октября и не видел меня до сегодняшнего утра, когда я приехала за тобой в полицейский участок. Но откуда мне знать, что ты и есть тот человек, которого я люблю?
Я опускаюсь на пол рядом с женой.
– Посмотри мне в глаза.
Она смотрит.
Сквозь слезы.
– Разве ты не видишь, что это я? Разве не понимаешь?
– Я постоянно думаю о том, что прожила с ним последний месяц. Мне так противно…
– Как оно было?
– Не надо, Джейсон. Не мучай меня, не спрашивай.
– Каждый день в том коридоре, в том кубе, пытаясь найти путь домой, я думал о вас двоих. Старался не думать, но все равно думал, ставил тебя на мое место.
Дэниела раздвигает колени, и я заползаю между ними. Она притягивает меня к себе, прижимает к груди и проводит пальцами по волосам.
– Ты и в самом деле хочешь знать?
Не хочу.
Но должен.
– Я всегда буду думать об этом.
Опускаю голову любимой на плечо.
Чувствую, как поднимается и падает ее грудь.
– Сказать по правде, я вначале изумлялась. Мне тот вечер, когда ты пошел на вечеринку к Райану, потому и запомнился так живо, что ты… он… вел себя по-особенному, когда пришел домой. Сначала я подумала, что ты напился, но потом поняла – дело не в этом. Ты… ты как будто смотрел на меня по-другому… по-новому. Знаешь, прошли годы, но я все еще помню, как мы в первый раз занимались любовью у меня в лофте. Помню, как лежала голая в постели, ждала тебя. А ты целую минуту стоял в ногах кровати и смотрел на меня. Чувство было такое, словно ты впервые увидел меня по-настоящему. Это было невероятно. И вот так он, этот другой Джейсон, и смотрел на меня в тот вечер. Как будто в нас обоих проснулась новая энергия. Что-то вроде этого бывает, когда ты приезжаешь после какой-нибудь конференции, только здесь было острее, глубже.
– То есть с ним было так, как со мной в первый раз? – спрашиваю я.
Дэниела отвечает не сразу. Она вздыхает. Потом говорит:
– Мне так жаль.
– Ты ни при чем.
– Через пару недель я поняла, что это не просто какой-то одноразовый заряд, что в тебе что-то изменилось.
– Что изменилось?
– Миллион мелочей. То, как ты одевался. То, как готовился идти на работу. То, о чем говорил за обедом.
– То, как трахал тебя.
– Джейсон…
– Пожалуйста, не лги. Ложь я не приму.
– Да, это тоже изменилось.
– Стало лучше.
– Повторяю, стало, как в первый раз. Ты делал такое, чего никогда раньше не делал. Или не делал очень давно. Я чувствовала, что ты не просто хочешь меня, а жить без меня не можешь, как без кислорода.
– Ты хочешь этого другого Джейсона?
– Нет. Мне нужен тот, с кем я построила свою жизнь. Отец Чарли. Но я должна знать, что ты – это он.
Я сажусь повыше и смотрю на Дэниелу.
Нас двое в этой тесной, без окон ванной бог знает в какой глуши, где пахнет сыростью и плесенью.
Жена смотрит на меня.
Устало.
Я поднимаюсь и подаю ей руку.
Мы идем в спальню.
Дэниела забирается на кровать. Я выключаю свет и сворачиваюсь рядом с ней под холодными простынями.
Каркас скрипучий, и при малейшем движении спинка бьет в стену, а рамочки с наживками дрожат и трясутся.
На Дэниеле белье и белая футболка, и от нее пахнет так, словно она весь день сидела за рулем и обошлась без душа – чахнущим дезодорантом и чем-то несвежим.
Мне это нравится.
– Как мы со всем этим справимся? – спрашивает она в темноте.
– Я над этим работаю.
– Что ты имеешь в виду?
– Спроси меня утром.
Чувствую на своем лице дыхание любимой, сладкое и теплое.
Самая суть того, что ассоциируется у меня с домом.
В следующую секунду Дэниела уже спит, и я слышу ее глубокое дыхание.
Я думаю, что последую ее примеру, но стоит только закрыть глаза, как мысли начинают носиться все быстрее и быстрее. Я вижу моих двойников – вот они выходят из кабины лифта, вот сидят в припаркованных машинах или на скамейке напротив моего дома.
Я вижу себя – повсюду.
В комнате темно, лишь в углу мерцает змеевик обогревателя.
Дом затих.
Но мне не спится.
Я должен все поправить.
Осторожно выскальзываю из-под простыней. У двери останавливаюсь и оглядываюсь на Дэниелу, мирно спящую под горкой одеял.
Прохожу по скрипучему коридору. Чем ближе к гостиной, тем теплее в доме.
Дрова почти сгорели, и я подбрасываю несколько поленьев.
Долго сижу перед камином, глядя, как деревяшки оседают и падают на мерцающие угли. За спиной тихонько посапывает мой сын.
Идея зародилась еще в пути, и с тех пор я обкатываю ее и так, и этак. Поначалу она представлялась мне безумной. Но чем дальше, тем больше я убеждался, что это мой единственный вариант.
В гостиной, за развлекательным центром, на столе стоят десятилетней давности «Мак» и древний принтер. Включаю компьютер. Если потребуется пароль или не будет интернет-соединения, придется ждать до завтра, когда можно будет найти интернет-кафе или кофейню в городе.
Но удача на моей стороне. Вхожу через гостевой логин.
Открываю браузер и почтовый аккаунт asonjayessenday. 
Гиперссылка работает.

«Добро пожаловать в Юбер-чат! 
В данный момент активных пользователей – семьдесят два. 
Вы новый пользователь?» 

Кликаю «нет» и вхожу со своим именем и паролем.

«С возвращением, Джейсон-9!» 

Участников так много, что меня бросает в холодный пот.
Я просматриваю записи и читаю последние сообщения, поступившие менее минуты назад.

Джейсон-42: «В доме никого нет, по меньшей мере с полудня». 
Джейсон-28: «Так кто из вас сделал это?» 
Джейсон-4: «Я проследил за Дэниелой от дома на Элеанор-стрит до полицейского участка на Норт-Калифорния». 
Джейсон-14: «Что она там делала?» 
Джейсон-25: «Что она там делала?» 
Джейсон-10: «Что она там делала?» 
Джейсон-4: «Не представляю. Вошла и не вышла. Ее «Хонда» все еще стоит там». 
Джейсон-66: «Так что, она знает? Она по-прежнему в полицейском участке?» 
Джейсон-4: «Не знаю. Что-то случилось». 
Джейсон-49: «Один из нас едва не убил меня прошлым вечером. Раздобыл ключ от номера в отеле и заявился с ножом посреди ночи». 

Я начинаю печатать…

Джейсон-9: «ДЭНИЕЛА И ЧАРЛИ СО МНОЙ». 
Джейсон-92: «Они в безопасности?» 
Джейсон-42: «Они в безопасности?» 
Джейсон-14: «Как?» 
Джейсон-28: «Докажи». 
Джейсон-4: «В безопасности?» 
Джейсон-25: «Как?» 
Джейсон-10: «Ты – ублюдок». 
Джейсон-9: «Как – не важно, но да, они в безопасности. А еще они очень напуганы. Я много об этом думал. Полагаю, мы все согласны в том, что как бы там ни было, но Дэниела и Чарли пострадать не должны?» 
Джейсон-92: «Да». 
Джейсон-49: «Да». 
Джейсон-66: «Да». 
Джейсон-10: «Да». 
Джейсон-25: «Да». 
Джейсон-4: «Да». 
Джейсон-28: «Да». 
Джейсон-14: «Да». 
Джейсон-103: «Да». 
Джейсон-5: «Да». 
Джейсон-16: «Да». 
Джейсон-82: «Да». 
Джейсон-9: «Я скорее умру, чем допущу, чтобы с ними что-то случилось. И вот что я предлагаю. Через два дня, в полночь, встретимся на электростанции и проведем лотерею. Победитель остается жить в этом мире с Дэниелой и Чарли. А еще мы уничтожаем куб, чтобы никакие другие Джейсоны сюда больше не проникли». 
Джейсон-8: «Нет». 
Джейсон-100: «Не пойдет». 
Джейсон-21: «И что из этого выйдет?» 
Джейсон-38: «Ни за что». 
Джейсон-28: «Докажи, что они с тобой, или закройся». 
Джейсон-8: «Зачем полагаться на случай? Почему бы не сразиться? Пусть победит достойный». 
Джейсон-109: «А что предлагается проигравшим? Совершить самоубийство?» 
ДжейсонАДМИН: «Чтобы разговор не перешел в бессмысленную перепалку, временно отключаю все аккаунты, кроме меня и Джейсона-9. Остальные могут следить за разговором. Джейсон-9, пожалуйста, продолжай». 
Джейсон-9: «Я понимаю, что многое может пойти не так. Может, я сам решу не приезжать. Кто знает? Кто-то может воздержаться от участия, переждать, а когда дым рассеется, последовать примеру Джейсона-2. Вот только я знаю, что сдержу слово, и может быть, это и наивно с моей стороны, но это дает мне основание полагать, что и другие поступят так же. Потому что держать слово вы будете не ради себя, а ради Дэниелы и Чарли. Другой вариант – я беру их и исчезаю навсегда. Новые имена. Жизнь в бегах. С оглядкой. Такой жизни я для моих жены и сына не хочу. К тому же у меня нет права держать их при себе. Я твердо настроен принять участие в лотерее, в которой, судя по количеству участников, наверняка проиграю. Мне еще надо поговорить с Дэниелой, а пока известите остальных. Я буду в онлайне сегодня вечером и представлю доказательства, которых требует Джейсон-28». 
ДжейсонАДМИН: «Кто-то уже спрашивал, но все же – что предлагается проигравшим?» 
Джейсон-9: «Пока не знаю. Главное сейчас, что наши жена и сын будут жить в покое и безопасности. Тот, кто настроен иначе, не заслуживает их». 

* * *

Просыпаюсь от сочащегося сквозь шторы солнечного света.
Дэниела в моих объятиях.
Какое-то время я просто лежу.
Обнимаю эту невероятную женщину.
Потом отодвигаюсь и собираю лежащую на полу одежду.
Одеваюсь у огня – в камине только угли – и бросаю два последних полена. Заспались.
Часы на кухонной плите показывают 9:30. В окно над раковиной я вижу ели с березами и лужицы разлившегося по лесу солнечного света.
Выхожу на крыльцо, где меня встречает утренняя стужа.
Участок за домом постепенно понижается, уходит к краю озера.
Я иду до самого конца занесенного снегом пирса.
У берега кромка льда шириной в несколько футов, но зима только-только началась, и бо́льшая часть озера еще не замерзла.
Смахиваю снег со скамейки, сажусь и смотрю, как солнце карабкается вверх над верхушками елей.
Мороз бодрит. Как глоток крепкого эспрессо.
Над водой поднимается туман.
Позади слышу шаги, негромкое поскрипывание снега.
Оборачиваюсь – Дэниела идет по пирсу, ступая по моим следам.
Она несет две чашки дымящегося кофе, волосы ее восхитительно растрепаны, а на плечи, как шаль, наброшено несколько одеял.
Смотрю на нее и думаю, что, по всей вероятности, провожу с ней наше последнее утро. Завтра я вернусь в Чикаго. Один.
Дэниела вручает мне обе чашки, снимает одно одеяло и набрасывает его мне на плечи, а потом садится на скамейку, и мы пьем кофе и смотрим на озеро.
– Всегда думал, что мы закончим наши дни в таком вот месте, – говорю я.
– Я и не догадывалась, что ты хочешь перебраться в Висконсин.
– Когда состаримся. Найдем домик, приведем все в порядок…
– Ты такой мастер приводить все в порядок? – смеется Дэниела. – Шучу. Я понимаю, что ты имеешь в виду.
– Может, будем проводить лето с внуками. А ты могла бы писать озеро.
– А чем бы занялся ты?
– Не знаю. Прочитал бы наконец все номера «Нью-Йоркера». Просто был бы рядом с тобой.
Жена протягивает руку и касается нитки, которая еще держится на моем безымянном пальце.
– А это что?
– Джейсон-2 забрал мое обручальное кольцо, а я в какой-то момент почувствовал, что начинаю терять связь с реальностью. Начинаю забывать, кем я был и был ли женат на тебе. Вот я и завязал нитку на палец. Как напоминание, что ты существуешь.
Дэниела целует меня.
– Я должен сказать тебе кое-что.
– Что?
– В том, первом Чикаго, где я очнулся, – там, где ты устраивала презентацию инсталляции на тему мультивселенной…
– Ну? – Супруга улыбается. – Ты со мной переспал?
– Да.
Улыбка Дэниелы гаснет. Она смотрит на меня секунду-другую и спрашивает голосом, совершенно лишенным каких-либо эмоций:
– Почему?
– Я не понимал, где нахожусь и что со мной происходит. Все принимали меня за сумасшедшего. И я уже и сам так думал. А потом нашел тебя, единственную знакомую в незнакомом мире. Я так хотел, чтобы та Дэниела оказалась тобой, но… Она не могла быть тобой. Как и другой Джейсон – не я.
– То есть ты просто болтался по мультивселенной да трахался?
– Это случилось один только раз, и я плохо понимал, что происходит. Не был даже уверен, схожу с ума или нет.
– И как она? Как я там?
– Может, лучше не надо…
– Я тебе рассказала.
– Что ж, справедливо. Все было ровно так, как и у тебя с Джейсоном, когда он пришел домой в первый вечер. Как было у нас с тобой до того, как я понял, что люблю тебя. Словно заново переживаешь то невероятное, что было в первый раз. Ты о чем сейчас думаешь?
– Пытаюсь решить, как сильно я должна на тебя злиться.
– А с чего бы тебе вообще на меня злиться?
– О, так это твой аргумент? Мол, измена с моей копией – не измена?
– По крайней мере, это оригинально.
Моя супруга смеется.
Вот почему я и люблю ее.
– Какая она была? – спрашивает Дэниела.
– Она была… Ты без меня. Без Чарли. И вроде как встречалась с Райаном Холдером.
– Молчи. И я была успешной художницей?
– Да.
– Тебе понравилась моя инсталляция?
– Инсталляция была блестящая. И ты тоже блистала. Если хочешь послушать, я расскажу.
– С удовольствием.
Я рассказываю о плексигласовом лабиринте, о том, что чувствовал, проходя по нему. О поразительных образах. О впечатляющем дизайне.
Дэниела слушает, и глаза у нее вспыхивают.
Услышанное ее печалит.
– Думаешь, я была счастлива? – спрашивает она.
– Что ты имеешь в виду?
– Ну, учитывая, от чего я отказалась, чтобы стать этой женщиной.
– Не знаю. Я провел с ней сорок восемь часов. Думаю, ей – как и тебе, и мне, и каждому – было о чем пожалеть. Думаю, иногда, проснувшись среди ночи, она спрашивала себя, верный ли выбрала путь. Боялась, что нет. И представляла, какой могла бы быть жизнь со мной.
– Я и сама иногда думаю о том же.
– Я видел так много твоих двойников… Со мной. Без меня. Видел тебя, ставшую художницей. Учительницей. Графическим дизайнером. Но, так или иначе, в конце концов, это просто жизнь. Со стороны мы видим ее как одну большую историю, но когда ты находишься внутри ее, то видна рутина, повседневность, ведь так? И разве не с этим нам приходится мириться?
В середине озера из воды выскакивает и плюхается рыбина – по застывшей, как стекло, глади расходятся концентрические круги.
– Вчера вечером, – говорю я, – ты спросила, как мы все это поправим.
– Есть свежие идеи?
Мой первый порыв – оставить Дэниелу в неведении насчет своих планов. Но наш брак стоит на другом принципе – друг от друга секретов не держим. Мы говорим обо всем. О вещах самых трудных. Это то, что определяет нашу идентичность как семейной пары.
И вот я рассказываю жене о своем предложении, сделанном в чате другим Джейсонам, и вижу на ее лице гнев и ужас, шок и страх.
– Так ты хочешь разыграть меня в лотерею? Как какую-нибудь гребаную корзину с фруктами? – говорит она наконец.
– Дэниела…
– Мне твой героизм не нужен.
– Что бы ни случилось, ты все равно останешься со мной.
– Но с другим тобой. Ты ведь это имеешь в виду, так? А если он окажется таким же мерзавцем, как тот, первый, который и разрушил нашу жизнь? Что, если он не такой, как ты?
Я отворачиваюсь от нее и смотрю на озеро, смаргивая слезы.
– Зачем жертвовать собой, чтобы со мной остался кто-то другой?
– Приносить жертвы приходится всем. Для вас с Чарли это единственный выход. Пожалуйста, позволь мне устроить так, чтобы вы с Чарли могли вернуться в Чикаго и жить спокойно и в безопасности.

* * *

Вернувшись в дом, мы застаем Чарли у плиты, где он готовит оладьи.
– Пахнет вкусно, – говорю я.
– А ты сделаешь эту свою фруктовую штуку? – спрашивает сын.
– Конечно.
Искать разделочную доску и нож долго не приходится.
Я встаю рядом с Чарли, очищаю и нарезаю яблоки и выкладываю их на сковородку, где уже закипает кленовый сироп.
Солнце за окном поднимается все выше, заливая светом лес.
Едим вместе, разговариваем непринужденно, и моментами кажется, что все нормально, что ничего не случилось, хотя на самом деле этот завтрак, по всей вероятности, – мой последний с близкими, и эта мысль не выходит у меня из головы.

* * *

После полудня мы отправляемся пешком в город. Идем по проселочной дороге. Полотно сохнет под солнцем, в тени прячется плотно слежавшийся снег.
В благотворительном магазине мы покупаем одежду, а потом отправляемся в маленький кинотеатр, где идет фильм шестимесячной давности. Какая-то дурацкая романтическая комедия.
Как раз то, что надо.
В зале остаемся до самого конца, пока не включится свет, и когда выходим, небо уже темнеет.
На окраине города заходим в единственный открытый ресторан – «Айс-Ривер роудхаус».
Устраиваемся за стойкой в баре.
Дэниела заказывает бокал «Пино нуар», я – пиво для себя и кока-колу для Чарли.
Свободных мест нет. Придорожный ресторанчик – единственное место в Айс-Ривер, где можно провести вечер рабочего дня.
Заказываем поесть.
Я беру второе пиво, потом третье…
Мне быстро хорошеет. Народу прибавляется, голоса звучат все громче.
Дэниела кладет руку мне на колено. Глаза у нее блестят, и быть с ней рядом так легко и приятно… Я стараюсь не заморачиваться, но мысль о том, что все это происходит со мной в последний раз, сидит в голове клином.
Ресторанчик уже забит до отказа.
Шумно и весело.
На небольшом возвышении в углу устраиваются музыканты.
Я пьян.
Но без агрессии и соплей.
Самое то, что надо.
Я знаю, что раскисну, если буду думать о чем-то другом, поэтому стараюсь не отвлекаться.
Квартет играет кантри-энд-вестерн, и вскоре мы с Дэниелой уже качаемся в медленном ритме в плотной толпе, заполнившей крохотный танцпол. Она прижимается ко мне, моя ладонь лежит у нее на талии, и в этот миг мне ничего не хочется так сильно, как уложить ее на нашу скрипучую кровать с расшатанной спинкой и таранить стену так, чтобы с нее послетали все рамки.
Мы танцуем и смеемся, и я сам не знаю почему.
– Ну вы и набрались, ребята! – говорит Чарли.
Может, он и преувеличивает, но не сильно.
– Надо же было пар выпустить, – отвечаю я.
Сын поворачивается к Дэниеле:
– А ведь в последний месяц такого не было, а?
Любимая смотрит на меня.
– Нет.

* * *

Мы бредем по дороге в полной темноте – огней нет ни впереди, ни позади.
Лес затих.
Ни ветерка.
Все замерло, как на картине.

* * *

Я запираю дверь нашей спальни.
Дэниела помогает снять с кровати матрас.
Мы кладем его на половицы, выключаем свет и раздеваемся. Сбрасываем всю одежду.
Обогреватель работает, но в комнате все равно холодно.
Дрожа, мы забираемся под одеяло.
Кожа у моей жены гладкая и холодная, губы – мягкие и теплые.
Я целую ее.
Она говорит, что хочет меня.
Быть с Дэниелой – это и есть определение дома.
Я помню, о чем думал, когда в первый раз, пятнадцать лет назад, занимался с ней любовью. Думал, что нашел то, что искал, сам того не сознавая.
Сегодня та догадка – истина. Под нами тихонько скрипят половицы, и луна, заглядывая в щель между штор, высвечивает лицо Дэниелы – голова откинута, рот распахнут, и губы шепчут, настойчиво и требовательно, мое имя.

* * *

Мы оба мокрые от пота, и наши сердца бегут наперегонки в тишине.
Ее пальцы копошатся в моих волосах, и в темноте она смотрит на меня так, как я люблю.
– Что? – спрашиваю я.
– Чарли был прав.
– Насчет чего?
– Помнишь, что он сказал, когда мы шли домой? С Джейсоном-2 такого не было. Тебя невозможно заменить. Никем. Даже тобой. Я все думаю о том, как мы встретились. Ведь мы тогда могли втрескаться в кого угодно. Но ты заявился на ту вечеринку и спас меня от того придурка. Знаю, часть истории – это взаимное притяжение, но ведь и другая часть столь же чудесна. Ты вошел в мою жизнь ровно в тот миг, когда вошел, и это факт. Ты, а не кто-то еще. В некотором смысле это даже еще более невероятно, чем притяжение, правда? То, что мы вообще нашли друг друга?
– Это замечательно.
– А теперь я поняла, что то же самое случилось вчера. Из всех Джейсонов только ты провернул тот трюк в столовой, после которого оказался в полиции и смог встретиться со мной.
– То есть ты хочешь сказать, что это судьба.
Дэниела улыбается.
– Я хочу сказать, что мы нашли друг друга во второй раз.

* * *

Мы снова занимаемся любовью и засыпаем.
Посреди ночи Дэниела будит меня и шепчет на ухо:
– Не хочу, чтобы ты уходил.
Я поворачиваюсь на бок, лицом к ней.
В темноте она смотрит на меня широко открытыми глазами.
Болит голова.
Во рту пересохло.
Я в том непонятном состоянии перехода от опьянения к похмелью, когда удовольствие медленно трансформируется в боль.
– А если мы просто уедем? – говорит Дэниела.
– Куда?
– Не знаю.
– И что скажем Чарли? У него друзья. Может, даже подружка. Скажем, что он просто должен все забыть? А ведь ему и в школе нравится!
– Знаю. Мне и самой такое не по душе, но да, мы так ему и скажем.
– Место, где мы живем, наши друзья, наша работа – это то, что нас определяет.
– Но не только это. Пока я с тобой, я точно знаю, кто я такая.
– Больше всего я хочу быть с тобой, но если завтра не сделаю то, что задумал, вам с Чарли не видать спокойной жизни. И что бы ни случилось, у тебя все же буду я.
– Я не хочу твоего двойника. Мне нужен ты.

* * *

Просыпаюсь в темноте. Голова раскалывается. Во рту сухо, как в пустыне.
Натягиваю джинсы и рубашку, выхожу в коридор.
Камин не растапливали, и единственный источник света на весь дом – слабосильный ночник над кухонным столом на первом этаже.
Достаю стакан из шкафчика, наливаю воды из-под крана.
Выпиваю.
Наливаю еще.
Отопление отключено.
Стою у раковины, мелкими глотками пью холодную колодезную воду.
В окно над раковиной виден лес.
Меня, конечно, греет мысль, что Дэниеле нужен я, но что дальше?
Как уберечь их с сыном от опасности?
Голова идет кругом.
Глаза фиксируют что-то за джипом.
По снегу движется тень.
Залп адреналина.
Ставлю на стол стакан, иду к двери, надеваю ботинки.
На веранде застегиваю рубашку и ступаю на утоптанную площадку между крыльцом и машиной.
Обхожу джип.
Вот оно.
То, что привлекло мое внимание.
Подхожу ближе. Оно еще шевелится.
Большое. Больше, чем мне показалось сначала.
Размером с человека.
Нет.
Господи…
Да это же и есть человек!
Его путь по снегу четко виден по пятнам крови, кажущимся черными в лунном свете.
Он стонет. Пытается ползти к крыльцу. Нет, не доберется.
Я склоняюсь над ним. Опускаюсь на колени.
Это я. Тот же бушлат, рюкзак из лаборатории и нитка на пальце.
Одной рукой он держится за живот. Кровь свежая, от нее идет пар. Он поднимает голову и смотрит на меня с таким отчаянием, какого я еще не видел.
– Кто тебя так? – спрашиваю я.
– Один из нас.
– Как ты нашел меня здесь?
Мой двойник кашляет кровью.
– Помоги мне.
– Сколько вас здесь?
– Похоже, умираю.
Оглядываюсь. И сразу обнаруживаю помеченные кровью следы – от раненого к джипу и дальше, к дому.
Умирающий Джейсон произносит мое имя.
Наше имя.
Просит моей помощи.
И я хочу помочь ему, но в голове у меня только одна мысль – они нашли нас.
Так или иначе, они нас нашли.
– Не дай ее в обиду, – шепчет он.
Смотрю на машину.
Сначала я этого не заметил, но теперь вижу – все колеса порезаны.
Где-то близко – шаги по снегу.
Пробегаю взглядом по лесу, но деревья стоят плотной стеной, непроницаемой для лунного света.
– Я не готов к этому, – говорит мой двойник.
Смотрю ему в глаза, и паника уже сжимает мне грудь.
– Если это конец, прими его мужественно, – говорю я умирающему.
Тишину разрывает выстрел.
Стреляют за домом, возле озера.
Я бегу по снегу. Мимо джипа… к веранде…
Что же происходит?
Голос Дэниелы – она зовет меня.
Взлетаю по ступенькам.
Врываюсь в дом.
Закутанная в одеяло, моя жена идет по коридору.
Из кухни появляется Чарли.
Я запираю входную дверь. Мои родные сходятся в прихожей.
– Это был выстрел? – спрашивает Дэниела.
– Да, – киваю я.
– Что случилось?
– Они нашли нас.
– Кто?
– Другие я.
– Как такое возможно?
– Нам нужно уходить. Немедленно. Идите одевайтесь и собирайте вещи. Сейчас проверю заднюю дверь и приду к вам.
Жена с сыном уходят.
Передняя дверь на запоре.
Вторая, застекленная, ведет из гостиной на защищенную сеткой веранду.
Я иду через кухню.
Дэниела и Чарли будут ждать от меня указаний, распоряжений, что делать дальше.
А у меня в голове пусто.
Ни малейшей идеи.
Воспользоваться машиной мы не можем.
Уходить придется пешком.
Иду в гостиную. Мысли входят в нужное русло.
Что нужно взять с собой?
Телефоны.
Деньги.
Где наши деньги?
В конверте, в нижнем ящике комода в нашей спальне.
Что еще?
Что нельзя забыть?
Сколько их вышло на нас?
Умру ли я сегодня?
От собственной руки…
Иду в темноте на ощупь. Мимо дивана, к задней двери. Протягиваю руку – и тут вдруг соображаю, что так холодно здесь быть не должно.
Если только дверь не открывали совсем недавно.
Буквально только что, несколько секунд назад.
Теперь дверь заперта, но я этого не делал.
Смотрю через стеклянную панель и вижу что-то в патио, но различить детали не могу – слишком темно.
Похоже, оно движется.
Надо вернуться к семье.
Я поворачиваюсь, и тут же из-за дивана поднимается тень.
Сердце останавливается.
Загорается лампа.
Я вижу себя – футах в десяти, у стены. Одна рука на выключателе, в другой пистолет, и он направлен на меня.
Из одежды на моем двойнике только трусы-«боксеры». Руки в крови.
Целясь мне в лицо, он выходит из-за дивана и негромко говорит:
– Раздевайся.
Я узнаю его по ране на щеке.
Бросаю взгляд на застекленную дверь.
В свете лампы я вижу во дворе кучку одежды – «тимберленды» и бушлат – и лежащего на боку еще одного Джейсона. Голова его в луже крови, горло перерезано.
– Повторять не стану, – говорит Джейсон с порезанной щекой.
Начинаю расстегивать пуговицы на рубашке.
– Мы знакомы.
– Это очевидно.
– Нет, я про порез у тебя на лице. Мы пили пиво два дня назад.
Я наблюдаю за его реакцией, но желаемого эффекта мои слова не достигают.
– Это ничего не меняет, – говорит он. – Что должно случиться, то и случится. Конец, брат. На моем месте ты поступил бы так же, сам знаешь.
– Вообще-то нет. Хотя тоже так думал сначала.
Вытаскиваю руки из рукавов, бросаю ему рубашку.
Я знаю, что у него на уме: надеть мою одежду и явиться к Дэниеле, выдав себя за меня. Только ему еще придется вскрыть рану на щеке, чтобы она выглядела как свежая.
– У меня был план, как защитить ее, – говорю я ему.
– Да, читал. Но я не намерен жертвовать собой, чтобы кто-то другой был с моей женой и сыном. Джинсы тоже.
Расстегиваю пуговицы. Похоже, я просчитался. Мы не все одинаковые.
– Скольких из нас ты убил сегодня?
– Четверых. И, если бы потребовалось, убил бы и тысячу.
Стягиваю джинсы. Одну штанину.
– С тобой что-то случилось. В тех мирах, о которых ты упоминал. Что тебя так изменило?
– Может, ты не так уж и сильно хочешь их вернуть. А значит, и не заслуживаешь…
Я швыряю джинсы двойнику в лицо, прыгаю, обхватываю его руками, отрываю от пола и впечатываю с разбегу в стену.
Пистолет летит на пол.
Отбрасываю его ногой в кухню. Джейсон оседает, и я бью его коленом в лицо.
Слышу хруст костей.
Хватаю противника за волосы, но нанести второй удар не успеваю – он с силой дергает меня за левую ногу.
Грохаюсь на деревянный пол и ударяюсь затылком так сильно, что из глаз летят искры. В следующую секунду он уже сидит на мне и давит рукой мне на горло. Кровь с его разбитого лица капает на меня.
Вижу кулак… щека взрывается ослепляющей болью под левым глазом.
Он колотит меня еще и еще.
Слезы и кровь заливают глаза. Моргаю. У него в руке нож, и он замахивается им на меня…
Выстрел.
Звон в ушах.
Маленькая черная дырка в грудине двойника… Кровь бьет из нее толчками и стекает на живот. Нож вываливается из руки Джейсона и падает на пол рядом со мной. Он пытается заткнуть дырку пальцем, но кровь не остановить.
Я слышу его хриплый, прерывистый вздох. Он смотрит на того, кто стрелял.
Поворачиваю, насколько могу, шею и вижу еще одного Джейсона, целящегося в него из пистолета. Чисто выбритый, в черной кожаной куртке, которую Дэниела подарила мне десять лет назад на нашу годовщину.
На безымянном пальце его левой руки блестит золотое обручальное кольцо.
Мое кольцо.
Джейсон-2 нажимает на спусковой крючок, и вторая пуля сносит моему обидчику верхушку черепа.
Он падает.
Я поворачиваюсь и медленно сажусь.
Сплевываю кровь.
Лицо горит.
Джейсон-2 снова поднимает пистолет.
И целится в меня.
Я знаю – вот она, смерть, но слов нет, есть только мимолетный образ: я, мальчишка, на ферме деда в западной Айове. Теплый весенний денек. Огромное небо. Поля кукурузы. Я веду мяч через двор – навстречу брату, защищающему «ворота» между двумя тополями.
Почему именно этот образ возник у меня в мыслях на пороге смерти? Неужели это и был самый счастливый миг во всей моей жизни? Неужели именно тогда я и был на все сто процентов самим собой?
– Остановись!
Дэниела, уже одетая, стоит в углу кухни.
Она смотрит на Джейсона-2.
Смотрит на меня.
На Джейсона с пулей в голове.
На Джейсона на задней веранде с перерезанным горлом.
Смотрит, а потом ровным, недрогнувшим голосом спрашивает:
– Где мой муж?
Джейсон-2 на мгновение теряется.
Я вытираю кровь с глаз.
– Здесь.
– Что мы делали сегодня вечером?
– Танцевали под кантри, потом пришли домой и занимались любовью.
Я смотрю на того, кто украл мою жизнь:
– Это ведь ты меня похитил?
Джейсон-2 смотрит на Дэниелу.
– Она все знает, – говорю я. – Врать бесполезно.
– Как ты мог поступить так со мной? – спрашивает его Дэниела. – С нашей семьей?
Чарли подходит к матери, оглядывает жуткую картину.
Джейсон-2 смотрит на Дэниелу.
Потом на Чарли.
От меня до него шесть или семь футов, но я сижу на полу.
Если он решит выстрелить, я ничего не успею сделать.
Отвлеки его .
– Как ты нашел нас? – спрашиваю я.
– В сотовом у Чарли есть приложение «Найди мой телефон».
– Я включил его только раз, – говорит мой сын. – Отправил эсэмэску. Не хотел, чтобы Анджела думала, что я ее прокатил.
Я смотрю на Джейсона-2.
– А остальные?
– Не знаю. Наверное, следили за мной и подвалили сюда.
– Сколько их?
– Понятия не имею. – Мой двойник поворачивается к Дэниеле: – У меня было все, чего я хотел, кроме тебя. И ты меня не отпускала. Я постоянно думал, представлял, как все могло бы быть у нас с тобой. Потому и…
– Ты должен был остаться со мной пятнадцать лет назад. У тебя был шанс, – говорит моя жена.
– Но тогда я не построил бы куб.
– И что в этом такого ужасного? Оглянись. Что принесло твое открытие, кроме боли?
– Каждый миг, каждый вдох предполагает выбор. Но жизнь несовершенна. Мы ошибаемся с выбором и в результате живем в состоянии вечного сожаления. Разве что-то может быть хуже? Я создал инструмент, способный очищать жизнь от сожаления. Дающий возможность находить миры, в которых сделал правильный выбор.
– В жизни так не бывает, – возражает Дэниела. – В жизни ты делаешь выбор и учишься на собственном опыте. Ты не обманываешь систему.
Понемногу переношу вес на ноги.
Джейсон-2 замечает мой маневр и предупреждает:
– Не дергайся.
– Так и убьешь меня? – спрашиваю я. – У них на глазах?
– Ты сам об этом мечтал, – говорит он. – Мог бы остаться в моем мире, в той жизни, которую я построил и в которой осуществил твои мечты.
– Вот, значит, как ты оправдываешь то, что сделал?
– Я знаю, о чем ты думаешь. Знаю твои мысли. Знаю, с каким ужасом ты идешь каждый день на поезд, чтобы сесть на поезд и ехать в колледж. Неужели это все на самом деле?  Ты ведь так думаешь? Может, наберешься смелости и признаешься? А может, нет.
– Ты не имеешь права…
– Вообще-то, Джейсон, я имею право судить тебя, потому что я – это ты. Может быть, мы и разошлись по разным мирам пятнадцать лет назад, но настройка у нас одинаковая. Ты не для того родился, чтобы преподавать физику в колледже и смотреть, как людей, вроде Райана Холдера, славят за достижения, которые должны быть твоими. Тебе по силам все. Я знаю, потому что сам все это сделал. Посмотри на созданное мною. Я мог, просыпаясь в твоем доме по утрам, смотреть на себя в зеркало, потому что достиг всего, чего хотел. А ты можешь сказать то же самое? Что ты сделал? Чего достиг?
– Я построил жизнь – с ними.
– Я вручил тебе – вручил нам обоим – то, чего втайне желает каждый. Возможность прожить две жизни. Наши две лучшие жизни.
– Мне не нужны две жизни. Мне нужны они.
Я смотрю на Дэниелу. Смотрю на своего сына.
Дэниела поворачивается к Джейсону-2:
– А мне нужен он. Пожалуйста, позволь нам жить своей жизнью. Не делай этого.
Я вижу, как напрягается и твердеет лицо моего противника.
Как сужаются его глаза.
Он делает шаг в мою сторону.
– Нет! – кричит Чарли.
Дуло пистолета в считаных дюймах от моего лица.
– Ну, убьешь меня и что потом? – спрашиваю я, глядя в глаза своему двойнику. – Что это тебе даст? Ты же все равно не заставишь ее желать тебя.
Его рука дрожит.
Чарли бросается к Джейсону-2.
– Не трогай его!
– Не вмешивайся. – Я смотрю на дуло пистолета. – Ты проиграл, Джейсон.
Дэниела пытается удержать нашего сына, но Чарли вырывается.
На долю секунды Джейсон-2 отводит глаза, и я, воспользовавшись моментом, выбиваю оружие из его руки, хватаю лежащий на полу нож и втыкаю лезвие ему в живот. Клинок входит в тело почти без сопротивления.
Я выпрямляюсь, вырываю нож из раны, и Джейсон-2 валится на меня, хватаясь за мои плечи. Бью еще раз.
И еще, и еще, и еще…
Кровь хлещет… льется мне на руки… комнату наполняет запах ржавчины…
Джейсон-2 цепляется за меня и оседает с торчащим из живота ножом.
Я представляю его с Дэниелой. Поворачиваю и выдергиваю нож. И отталкиваю своего двойника.
Он шатается.
Морщится.
Держится за живот.
Кровь сочится у него между пальцами.
Ноги подгибаются.
Он садится, а потом вытягивается со стоном на боку и роняет голову на пол.
Я смотрю на Дэниелу и Чарли. Потом подхожу к раненому, проверяю его карманы и нахожу связку ключей от машины.
– Где «Субурбан»?
Чтобы услышать ответ, мне приходится наклониться.
– В четверти мили… за поворотом. На обочине.
Я возвращаюсь к сброшенной одежде и торопливо натягиваю все на себя.
Застегиваю рубашку, начинаю зашнуровывать ботинки и бросаю взгляд на Джейсона-2, истекающего кровью на полу старого загородного дома.
Поднимаю с пола пистолет, вытираю рукоятку о джинсы.
Надо уходить.
Кто знает, сколько еще моих копий идут сюда?
Двойник зовет меня. По имени.
Поворачиваюсь и вижу – он держит в измазанных кровью пальцах мое обручальное кольцо.
Подхожу, беру кольцо и надеваю его на палец поверх нитки. Джейсон-2 хватает меня за руку и тянет к себе.
Пытается что-то сказать.
– Не слышу, – говорю я.
– Загляни… в бардачок…
Меня обнимает Чарли. Он пытается держаться, но плечи его дрожат, а из груди вырываются рыдания. Я думаю о том, какой ужас ему пришлось пережить, и на глаза у меня наворачиваются слезы.
– Ты спас меня. – Я беру его лицо в ладони. – Если б ты не попытался его остановить, у меня не было бы ни единого шанса.
– Правда?
– Правда. А еще у меня есть сильное желание растоптать к чертям твой сотовый. Теперь нам надо уходить. Через заднюю дверь.
Мы идем через гостиную, обходя растекшиеся по полу лужи крови.
Я отпираю застекленную дверь, выпускаю Дэниелу и Чарли на веранду и бросаю последний взгляд на человека, заварившего всю эту кашу.
Глаза его еще открыты. Медленно мигая, он провожает нас взглядом.
Я выхожу и закрываю за собой дверь.
На веранде кровь еще одного Джейсона.
Куда дальше? Я не знаю.
Идем к озеру, а потом пробираемся берегом между деревьями.
Гладкая, черная вода напоминает обсидиан.
Я не спускаю глаз с леса – в любую секунду из-за дерева может выйти какой-нибудь другой Джейсон.
Пройдя сотню ярдов, мы поворачиваем от озера и берем курс на дорогу.
Со стороны оставленного нами дома доносится треск выстрелов. Всего четыре.
Мы уже бежим. По снегу. Задыхаясь, из последних сил.
Адреналин заглушает боль, но я знаю – это ненадолго.
Вырываемся из леса на дорогу.
Я стою на двойной желтой линии. Вокруг тишина.
– Куда? – спрашивает Дэниела.
– На север.
Бежим посередине дороги.
– Вижу, – говорит Чарли.
Впереди, справа от дороги, виднеется выступающий из кустов на обочину задний бампер нашего «Субурбана».
Забираемся внутрь. Вставляя ключ зажигания, краем глаза ловлю какое-то движение в боковом зеркале – бегущую к нам по дороге тень.
Включаю двигатель, отпускаю ручной тормоз, разворачиваю машину и вдавливаю в пол педаль газа.
– Пригнись! – кричу своей жене.
– Почему? – спрашивает та.
– Делай, что говорят!
«Субурбан» срывается с места и мчится в темноту.
Включаю фары.
Свет бьет прямо в стоящего посреди дороги и целящегося в нас очередного Джейсона.
Вспышка.
Пуля пробивает ветровое стекло и ввинчивается в подголовник кресла в дюйме от моего правого уха.
Еще одна вспышка, еще один выстрел.
Дэниела вскрикивает.
Что же случилось с моим двойником, если он готов рисковать жизнью жены и сына?
Джейсон пытается отскочить в сторону, но опаздывает на полсекунды. Правый край бампера цепляет его на уровне пояса, подбрасывает, и он врезается головой в переднее пассажирское окно. По стеклу разбегается паутина трещин.
В зеркале заднего вида я вижу, как он катится по дороге.
– Все целы? – спрашиваю я.
– Я в порядке, – говорит Чарли.
Моя жена выпрямляется.
– Дэниела?
– Все хорошо, – отзывается она и начинает выбирать из волос осколки стекла.

* * *

«Субурбан» мчится по темному шоссе.
Все молчат.
На часах три ночи, и на дороге никого, кроме нас.
Ночной воздух врывается в салон вместе с оглушающим шумом через два пулевых отверстия в переднем стекле и через разбитое боковое окно.
– Твой телефон с тобой? – спрашиваю я у Дэниелы.
– Да.
– Дай мне. И ты, Чарли, тоже.
Они передают мне мобильники. Я опускаю на несколько дюймов стекло и бросаю оба телефона на дорогу.
– Они ведь не успокоятся, да? – спрашивает Дэниела.
Она права. Никому из Джейсонов доверять больше нельзя. Идея с лотереей была ошибкой.
– Я думал, это можно как-то уладить, – отзываюсь я.
– И что же мы будем делать?
Усталость наваливается как-то внезапно. Лицо с каждой секундой болит все сильнее.
Я поворачиваюсь к Дэниеле:
– Открой бардачок.
– Что искать?
– Не знаю.
Она достает инструкцию для владельца автомобиля.
Наши страховки. Регистрационное удостоверение.
Шинный манометр.
Фонарик.
И хорошо знакомую мне кожаную сумочку.

Глава 15

Мы сидим в простреленном «Субурбане» на пустынной парковочной площадке.
Я провел за рулем всю ночь.
Рассматриваю себя в зеркале. Левый глаз жутко распух и побагровел, на левой скуле чернеет синяк. И то и другое отзывается на прикосновение убийственной болью.
Смотрю на Чарли, потом на Дэниелу. Протянув руку над панелью, она гладит меня по шее и спрашивает:
– У нас есть другие варианты?
– Чарли? – поворачиваюсь я к сыну. – Это и твое решение тоже.
– Я уходить не хочу.
– Знаю.
Странная мысль мелькает в моем сознании легким летним облачком.
Конец определенно близок. Все, что мы построили, все, что приобрели – дом, работа, друзья, наша коллективная жизнь, – утрачено. Не осталось ничего и никого, кроме нас самих, – и в этот момент я счастлив, как никогда раньше.

* * *

Лучи утреннего солнца проскальзывают через трещины в крыше, разбрасывая светлые пятнышки по темному, пустынному коридору.
– Клевое местечко, – говорит Чарли.
– К сожалению, я мог бы провести вас туда с завязанными глазами, – отзываюсь я.
Я веду своих родных пустынными переходами. Сил не осталось, и я держусь исключительно на кофеине и страхе. За поясом у меня пистолет, прихваченный из дома у озера, под мышкой – кожаная сумочка из машины Джейсона-2. На рассвете, направляясь к Саут-сайду, я ловлю себя на мысли, что даже не взглянул на городской профиль, когда мы проезжали западнее даунтауна.
Последний, прощальный взгляд был бы кстати.
Регистрирую шевельнувшееся в душе сожаление и тут же его придавливаю.
Сколько ночей я пролежал в постели, размышляя над тем, как бы оно было, если б я выбрал другой путь, не тот, на котором стал отцом и заурядным преподавателем физики в колледже, а тот, который привел меня к славе в своей области. Наверное, все сводится к желанию иметь то, чего не имел. То, что могло бы быть моим посредством другого набора выборов.
Но дело ведь в том, что я эти другие выборы делал.
Потому что я – не просто я.
Мое понимание идентичности разбито вдребезги: я – всего лишь одна грань бесконечно многогранного существа, называемого Джейсоном Дессеном, сделавшего все возможные выборы и прожившего все возможные жизни.
Снова и снова я думаю о том, что мы – нечто большее, чем простая сумма наших выборов, что все дороги, которыми мы могли пройти, так или иначе сходятся в нашу личность.
Но ни один из этих Джейсонов мне не важен.
Мне не нужны их жизни.
Я хочу свою.
Потому что при всем прочем нет места лучше, чем рядом с этой вот Дэниелой и этим вот Чарли. И будь что-то хоть чуточку иначе, они уже не будут теми, кого я люблю.

* * *

Мы медленно спускаемся по ступенькам к генераторной, и наши шаги разносятся эхом по огромному открытому пространству.
– Там кто-то есть, – говорит Дэниела на последнем пролете.
Я останавливаюсь.
Всматриваюсь в темноту внизу, и во рту у меня пересыхает.
Сидевший на полу человек поднимается на ноги.
За ним другой.
Третий…
Вся площадка между последним генератором и кубом занята моими двойниками, и теперь все они встают.
Дело дрянь.
Они явились на лотерею. Пораньше.
Их – десятки.
И все они смотрят на нас.
Я оглядываюсь. Кровь стучит в ушах так сильно, что все звуки на какое-то время сливаются в водопад белого шума.
– Мы никуда не побежим, – говорит Дэниела и, вытащив пистолет из-за пояса, берет меня за руку. – Чарли, возьми отца за другую руку и, что бы ни случилось, не отпускай.
– Ты уверена? – спрашиваю я.
– На миллион процентов.
Держась за руки, мы втроем медленно проходим последние ступеньки и идем дальше по растрескавшемуся бетонному полу.
Двойники стоят между нами и кубом.
В помещении нечем дышать.
Тихо.
Только звук наших шагов и шум ветра в пустых высоких окнах.
Слышу дрожащий выдох Дэниелы.
Ладонь Чарли влажная от пота.
– Не останавливайся, – говорю я.
Один из моих двойников выступает вперед.
– Ты предлагал кое-что другое, – говорит он.
– Ситуация изменилась, – отвечаю я. – Прошлой ночью меня пытались убить и…
– Один из вас стрелял в нашу машину, когда в ней был Чарли, – прерывает меня Дэниела. – Всё. Хватит.
Она подталкивает меня вперед.
Мы приближаемся к ним.
Никто из них не отходит в сторону – все стоят как стояли.
– Но теперь-то ты здесь! – говорит кто-то из них. – Так давай проведем лотерею.
Дэниела еще крепче сжимает мою руку.
– Мы с Чарли войдем в бокс только с этим человеком. – Голос ее ломается. – Если был бы какой-то другой вариант… Мы все лишь стараемся сделать как можно лучше.
Я смотрю в глаза ближайшему Джейсону и вижу в них нескрываемую, пылкую зависть и ревность. Он одет в лохмотья, и от него буквально воняет бесприютностью и отчаянием.
– А с какой стати ты должен ее получить? – негромко ворчит он.
– Дело не в нем, – говорит другой мой двойник. – Дело в том, чего хочет она. В том, что нужно нашему сыну. Вот что сейчас главное. Пусть идут. Всё.
Толпа начинает расступаться.
Мы осторожно проходим через коридор между двумя рядами Джейсонов.
Некоторые из них плачут.
Слезы горячие, злые, жгучие.
Я тоже плачу.
И Дэниела.
И Чарли.
Другие держатся стоически.
И вот уже последний Джейсон отступает в сторону.
Прямо перед нами – куб.
Дверь открыта.
Чарли входит первым. Дэниела следует за ним.
Сердце молотом колотится у меня в груди. Я жду, что вот сейчас что-то случится.
Сейчас меня не удивило бы ничто.
Я переступаю порог, кладу руку на дверь и бросаю последний взгляд на мой мир.
Это останется со мной навсегда.
Падающий на старинные генераторы свет – и пятьдесят моих двойников, застывших в напряженном, мрачном и жутком молчании.

Срабатывает замок.
Засов становится на место.
Я включаю фонарик и смотрю на свою семью.
Дэниела выглядит не лучшим образом и, как мне кажется, вот-вот сломается, но в конце концов одолевает слабость и берет себя в руки.
Достаю шприцы, иглы и ампулы.
Раскладываю всё.
Как в былые времена.
Помогаю Чарли закатать рукав.
– В первый раз все немного нервно. Ты готов?
Сын кивает.
Я беру его за руку, ввожу иглу в вену и, оттянув поршень, вижу кровь в шприце.
Выстреливаю полный заряд препарата в кровяную систему сына, и он закатывает глаза и безвольно приваливается к стене.
Перевязываю жгутом собственную руку.
– Сколько это длится? – спрашивает Дэниела.
– Около часа.
Чарли выпрямляется.
– Ты как? – спрашиваю я.
– Жутковато.
Делаю укол себе. В последний раз я вводил состав несколько дней назад и теперь ощущаю эффект острее, чем обычно.
Придя в себя, беру последний шприц.
– Твоя очередь, милая.
– Не люблю иголки.
– Не беспокойся. Я в этом деле поднаторел.
Вскоре мы все оказываемся под действием препарата.
Дэниела берет у меня фонарик, отступает от двери и светит в коридор.
Я наблюдаю за ней. Наблюдаю за сыном. Они испуганы. Поражены. Я вспоминаю первый раз, когда увидел это, вспоминаю переполнившие меня ужас и восторг.
Ты как будто нигде.
В некоем промежуточном положении.
– Он далеко идет? – спрашивает Чарли.
– Он бесконечен, – отвечаю я.
Мы идем по коридору, убегающему в бесконечность.
Я снова здесь – даже не верится.
И я со своими близкими.
В чувствах разобраться трудно, но страха определенно нет.
– Значит, каждая из этих дверей… – говорит Чарли.
– Открывается в другой мир.
– Вау!
Я смотрю на Дэниелу.
– Ты как?
– Все нормально. Я с тобой.
Мы ушли довольно далеко, и время начинает истекать.
– Действие препарата заканчивается, – говорю я. – Пора идти.
Мы останавливаемся перед дверью, которая ничем не отличается от других.
– Я вот думала… – говорит Дэниела. – Каждый из этих Джейсонов нашел путь в свой мир. А что помешает кому-то из них последовать за нами? Чисто теоретически, они ведь думают так же, как ты, разве нет?
– Верно. Но только ни я, ни ты дверь открывать не будем. – Я поворачиваюсь к Чарли.
– Что? Я? – пугается он. – А если облажаюсь? Приведу вас в какой-нибудь кошмар?
– Я полагаюсь на тебя, – заверяю я его.
– И я тоже, – добавляет Дэниела.
– Дверь откроешь ты, но фактически дорогу в этот мир мы создаем вместе. Втроем.
Чарли напряженно смотрит на дверь.
– Послушай, – говорю я. – Ты знаешь, как работает куб, но забудь на минуту все мои объяснения. Штука вот в чем. Куб не так уж отличается от жизни. Если ты входишь в него со страхом, то страх найдешь и там.
– Но я даже не знаю, с чего начать, – жалуется парень.
– Перед тобой чистый лист.
Я обнимаю сына.
Говорю, что горжусь им.
Говорю, что люблю его.
Мы с Дэниелой садимся на пол, спиной к стене, лицом к Чарли и двери. Жена опускает голову мне на плечо и берет меня за руку.
Учитывая проведенную за рулем ночь, я должен был бы испытывать страх перед вступлением в новый мир, но мне совсем не страшно.
Наоборот, я волнуюсь, как ребенок в предвкушении чего-то удивительного.
Пока мои любимые со мной, я готов ко всему.
Чарли подходит к двери и берется на ручку.
В последний момент он переводит дух и оглядывается на нас. Таким смелым и сильным я вижу его впервые.
Мужчина.
Я киваю.
Сын поворачивает ручку, и я слышу шорох задвижки.
Луч света, такого яркого, что я на секунду заслоняю глаза ладонью, врывается в коридор.
Потом, опустив руку, я вижу силуэт Чарли в дверном проеме куба.
Поднимаюсь и помогаю подняться Дэниеле. Мы идем к сыну, а холодный, стерильный вакуум коридора наполняется теплом и светом.
Ветер несет запах влажной земли и аромат незнакомых цветов.
Запах и аромат мира после грозы.
Я кладу руку на плечо Чарли.
– Готовы? – спрашивает он.
– Мы за тобой.

Благодарности

Этот роман был самой трудной работой в моей карьере, и я никогда не добрался бы до финишной ленточки без помощи и поддержки созвездия щедрых, талантливых и удивительных людей, озарявших мое небо, пока я писал.
Мой друг и агент Дэвид Хейл Смит сотворил на этот раз настоящее чудо, и вся команда «Инквелл менеджмент» поддерживала меня на каждом шагу. Спасибо Ричарду Пайну за мудрые советы, данные в самое нужное время, Алексис Херли за ее блеск и решимость продать мою работу на международном рынке и Натаниелу Джексу.
Мой ТВ- и киноменеджер Анджела Чен Каплан и поверенный Джоэл Вандерклут – люди исключительные во всех отношениях. Мне повезло иметь их на своей стороне.
Команда в «Крауне» состоит из умнейших людей, с какими мне приходилось работать. Их страсть и приверженность делу – изумительны. Спасибо вам – Молли Стерн, Джулиан Павиа, Майя Мавджи, Дэвид Дрейк, Дайана Мессина, Дэниела Крэбтри, Сара Бедингфилд, Крис Брэнд, Синди Берман и все, кто работает в «Пингвин рэндом хауз», за поддержку с этой книгой.
Еще одно спасибо моему гениальному редактору, Джулиану Павиа, подталкивавшему меня, как никто другой прежде, и улучшавшему эту книгу на каждой странице.
Я не мог бы и просить о более сильной группе, которая пытается сделать реальностью фильм по «Темной материи». Спасибо Мэтту Толмачу, Брэду Циммерману, Дэвиду Менперлу и Энж Джанетти в «Сони». А также Майклу Де Лука и Рэйчел О’Коннор, защищавшим книгу ранее.
Жак Бен-Зекри редактировала всю мою трилогию «Сосны», и хотя этой книгой она не занималась, все равно уделила ей должное внимание. Без ее советов нынешний роман был бы тенью себя.
Мои прежние читатели пробивались вместе со мной через наброски и черновики, одновременно оказывая мне неоценимую помощь. Особая благодарность моему напарнику и большому другу Чэду Ходжу, моему брату Джордану Краучу, моим сводным братьям Джо Конрату и Барри Эйслеру, чудесной Энн Фосс Петерсон и моему вдохновителю Маркусу Сэйки, который два года назад, когда я гостил в Чикаго, помог мне увидеть потенциал этой книги в море идей и подтолкнул меня написать ее, несмотря на все мои страхи. И именно по причине этих самых страхов.
И особая признательность бару на Логан-сквер в Чикаго, где роман в буквальном смысле обрел форму и выступил из тумана.
Профессор физики и астрономии Клиффорд Джонсон помог мне не выглядеть полным идиотом при обсуждении в самом общем плане концепций квантовой механики. Если я ляпнул что-то не то – вина на мне.
И напоследок самое большое спасибо моей семье: Ребекке, Эйдану, Эннсли и Аделине. За всё. Я люблю вас.